СтёБ

Руман

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без разрешения владельцев авторских прав.

Если по сути -

  этот так называемый руман никакого отношения к так называемой литературе не имеет.

  И к так называемой жизни – почти…

  Он немного похож на роман.

  И не много – на жизнь.

  Он похож на роман и на жизнь,

  как похож на врача человек, надевший специальный халат:

  он и как бы похож – но и как бы постольку-поcкольку;

  лишь  постольку похож – поскольку он тоже в халате…

  До появления телевизора в доме мерещилась жизнь.

  И писались романы – они отражали жизнь.

  И чем хуже бывала жизнь – тем лучше романы.

  Боже, какие были романы!

  Нынче жизни почти не осталось – так,  мелькание телеэкрана, 

  сон и игра!

  Хотя остаются вопросы, типа:

  что мы все-таки видим:

  некий сон под названием жизнь?..

  то ли Некто нас грезит в Его удивительном сне под названием:

  наша жизнь?..

  то ли Жизнь в своем забытьи видит нас и Того, Кто нас грезит?..

  И также  желательно знать:

  кто с кем играет:

  мы сами с собой?..

  мы – с Ним, Тем, который нас грезит?..

  Тот, который нас грезит, играется с нами?..

  или, может, Игра, из лукавства, сама по себе, забавляется с нами и

  с Тем, который нас грезит?..

  Однажды, осмелимся предположить, НЕКТО выключит свет.

  И погаснут экраны;

  и захлебнутся и смолкнут:

  крики, вопли, стенания, стоны, проклятья, вранье,

  наветы, жалобы, ворожба,

  заклинанья, призывы, прочие звуки.

  Мир погрузится в Тишину…

  И тогда, поскучав день-другой, телезритель смирится с потерей,

  и, удобно устроившись в кресле (на мягком ковре, на диване, на

  пуфике, можно в кровати),

  при свечах, попивая пивко (при желании, водку с рассолом, портвейн

  или прочие пойла),

  полистает, возможно, с приятностью  С т ё Б...

1.

Однажды в Москве.

  …У помпезного входа в Казино, расцвеченного всеми цветами радуги, с винтовками наперевес стояли два бравых румянощеких красноармейца времен гражданской войны 1919 года, в грязных обмотках вместо сапог, в защитных засаленных галифе, в гимнастерках с ярко вышитым изображением доллара на груди возле сердца.

  Тут же лениво прохаживались два бритоголовых гиганта в черных костюмах, накрахмаленных манишках, при бабочках, с пулеметами через плечо, с металлоискателями в руках.

  К сказочному подъезду подкатывали автомобили типа "Мерседес", "Крайслер", "Порше", "БМВ", из которых на свет и являлись достаточно сильные мира сего.

  Гиганты почтительно кланялись в пояс гостям, после чего уже подобострастно щекотали их металлоискателями…

2.

  …Внутри Казино теснился народ, мягко и неназойливо звучала музыка ретро.

  Кто–то у стойки бара попивал коктейль, кто–то насиловал игровые автоматы, кто–то пытал счастья в рулетку.

  Двое, афророссиянин с синими васильковыми глазами и белесыми бровями и белокурая красавица сражались за карточным столом с лысым Джорджем, по кличке Кудрявый (тут и там у него с затылка свисали негустые пепельные локоны!) одетым, как все служители этого Казино, в кричаще оранжевый костюм с ядовито–желтым жабо и бабочкой цвета пожухшей охры...

3.

  …Джордж Капутикян, по праву, считался лучшим крупье Москвы (а, может, России!).

  За Россию, впрочем, ручаться не станем: Россия большая – намного больше, чем можно  вообразить!

  Джордж вообще никогда не проигрывал.

  Он не проигрывал даже для виду.

  На мраморной колоннаде над его головой висела табличка, на которой заглавными золотыми буквами было начертано предупреждение:

                "ДЖОРДЖ  НИКОГДА  НЕ  ПРОИГРЫВАЕТ".  

  И тем не менее, он притягивал игроков, подобно магниту.

  Возле него и вокруг всегда толпились любопытные…

 4.

 ... – Кудрявый, еще! – приказал афророссиянин на чистейшем русском языке, смачно прихлебывая черный элитный виски из дымчато– серебристого бокала.

   – Плизз (пожалуйста – в пер. с англ. яз!)! – выразился с присвистом Джордж и протянул посетителю еще карту.

   – Еще! –  сухо потребовал Негр.

   – Ванюшка, кончай! –  было, затянула Белокурая.

   – Все равно я его победю. – только еще упрямей насупился Ванюшка и потными, черными, нетерпеливо дрожащими пальцами расстегнул три верхних пуговички белоснежной косоворотки.

   – Отмойся сперва. – зло и бестактно посоветовала черному от рождения человеку Белокурая.

  На что тот нахмурил белесые брови, сузил синие очи и грязно, по– иностранному выразился: "фак ю!" (без перевода!).

  – Может статься, что ваша подруга права. – как бы мягко и как бы неназойливо заметил крупье.

   – Я всегда права, Джордж,  – блеснув озорными глазенками, подтвердила прелестница, – даже, когда не права!

   – Сгинь. –  сдержанно и  по–хорошему посоветовал афророссиянин.

   – Или чо тогда? –  с вызовом поинтересовалась Белокурая.

   – А вот увидишь тогда – чо! –  неопределенно, но достаточно красноречиво пообещал черный человек.

   – Ой, да я же тебя любя, Вань! –  нервно и неискренно засмеялась Белокурая и, было, потянулась к нему обеими руками, чтобы обнять.

   –  Отвали. – и  опять же, по–хорошему посоветовал Иван.

   – Ну, Кудрявый, ну, чо он выпендривается, да скажи ты ему! –  пожаловалась она крупье.

   – Пардон (извините – в пер. с фр. яз!)! –  поднял руки Джордж, как бы тем самым демонстрируя, до какой степени он тут бессилен.

  И, правда, никто за нее не вступился, когда Ваня фатально и бесцеремонно схватил ее черными пальцами за белое ушко и грубо утащил прочь от стола.

   – Ой–ой, Вань, да больно же, Вань! – запричитала она, следуя за ним покорно, на полусогнутых.

   – Порву оба уха, как старые письма. – внятно и без пафоса пообещал афророссиянин.

   – Черножёпый! – в запале, и почему–то через "ё", бросила ему в спину Белокурая.

  Иван обернулся и только покачал головой.

   – Твои мани (деньги – в пер. с англ. яз!), Вань, не мои! – опасливо попятилась она.

  На что ей Иван ничего не ответил, а только обернулся к крупье и недвусмысленно кивнул: "еще!".

   – Плизз! – растянул губы в казенной улыбке Джордж и протянул посетителю черную шестерку пик…

5. 

  …Между тем, к Белокурой развязно приблизился хам с золотым кольцом в трехноздревом носу и спросил одним словом:

  – Хочиш?

   – Дышал бы ты в сторону, мэн (человек – в пер. с англ. яз!)! –  вежливо и по–хорошему попросила она.

  На что трехноздревый надул щеки и выпучил на девицу свои болотисто–блеклые, как старая плесень, глаза…

6. 

  … – Плизз! –  Джордж, играючи, выложил карты на стол…

7.

  …Наконец, трехноздревый выдохнул Белокурой в лицо весь запас своих легких и нагло осклабился.

   – Я кусаюсь, гляди, Мэн! – угрожающе прищурившись, предупредила она.

  Мэн, явно испытывая судьбу, опять раздул свои жирные щеки…

8.

  …Черный Иван, между тем, ухмыляясь, достал из заднего кармана штанин пухлую пачку долларов, небрежно швырнул их на игральный стол, инкрустированный золотыми брызгами шампанского, и лениво отхлебнул виски из бокала.

   – Баксы (доллары – с арго!) пожалуйте в кассу, плизз! – вежливо попросил Джордж, лениво перетасовывая карточную колоду.

   – Какая разница, фрэнд (друг – в пер. с англ. яз!)? –  удивился Иван.

   – Большая, мой смуглый друг! –  подчеркнуто вежливо и по–русски ответил Джордж.

  Почесав свой затылок, афророссиянин, впрочем, не задумываясь, протянул деньги случайному, стоящему рядом, ротозею–альбиносу с маленькими вдавленными зелеными глазками и странно скрученными, на подобье рулета, конопатыми ушами.

   – Что ли, на все? –  наивно поинтересовался тот.

   – Ну возьми себе, что ли, хаф (половину – в пер. с англ. яз!). – небрежно усмехнулся Иван.

   – Не понял...– сразу и честно признался зевака, забавно помаргивая щеточками белесых ресниц.

   – Хаф – это хаф, чувак! –  объяснили ему из толпы.

   – Я, было, подумал, ты фак (без перевода!) предлагаешь... – с облегчением пробормотал белый, как лунь, зевака.

   – Еще чего захотел! – рассмеялся Иван, шутливо подтолкнув альбиноса ногой под зад в направлении кассы, за фишками…

9.

  …И опять трехноздревый дыхнул Белокурой в лицо.

   – Ох, мэн, пожалеешь! –  в последний раз по–хорошему предупредила она.

  На что хам только поморщился и ухмыльнулся…

10.

  … – Кудрявый, куда? –  хмуро поинтересовался Иван, увидев, как Джордж вдруг нетерпеливым жестом подозвал своего молодого коллегу–сменщика.

   – В приют для философа, с вашего позволения! – с легкой иронией отрапортовал Джордж.

   – Не забудь, воротись, фрэнд! –  пригрозил ему Ваня.

   – Ворочусь, не забуду! –  торжественно пообещал Джордж...

11.

  …Все, кто в эту минуту находился в Казино, сначала услышали страшный девичий вопль и, следом, ужасный мужской рев.

  Понятно, на вопли сбежался народ.

  Лик юной тигрицы алел свежей кровью, на грязном полу сиротливо валялся трехноздревый огрызок, тут же, подле, корчился в муках мэн...

12.

  …Закрывшись на ключ в белокаменном туалете и, мурлыча под нос армянскую народную песню: "Утки летят", крупье неторопливо достал из тайника в унитазе колоду "тузов" и колоду "десяток" и неторопливо рассовал карты по бесчисленным потайным карманам в рукавах и внутри атласного пиджака.

  Наконец он внимательно оглядел себя в зеркале.

  Неожиданно Джордж растянул рот в ослепительной белозубой улыбке (обязательное упражнение из каждодневного тренинга любого профессионального крупье!), оглядел себя в профиль, после чего извлек изо рта протезы и тщательно прополоскал под журчащей струей воды.

  И опять посмотрел на  себя и сам себе улыбнулся беззубым ртом…

13.

  …Возвратившись в зал, Джордж с изумлением обнаружил валяющиеся повсюду (на полу, на игральных столах, на диванах, на креслах, на стойках бара и даже на люстрах!) растерзанные тела мужчин и женщин.

  Отвратительно пахло порохом.

  Густой сиреневый дым ел глаза.

  Похоже, в живых не осталось никого…

  Крупье (всякого повидавший на своем веку!) не то, чтобы перепугался – но смутился.

   – Эй, кто–нибудь! –  позвал он негромко.

  Поскольку на зов никто не откликнулся, он повторил:

   – Черт побери, наконец, кто–нибудь!

  Прислушавшись, он уловил  чей–то свистящий стон.

  Высоко поднимая ноги и стараясь, по возможности, огибать лужи крови (хотя они были повсюду!), крупье поспешил в направлении звука и скоро обнаружил на полу афророссиянина, прошитого пулями, как сито и определенно умирающего.

  Что–то, впрочем, из последних сил удерживало его на этом бережку жизни.

   – Стреляли, а я и не слышал. – сокрушенно посетовал Джордж, опускаясь на колени возле несчастного.

  Черный Иван попытался, было, что–то произнести – но только и выдавил из себя нечленораздельный хрип.

  Внезапно в его васильковых глазах отразились боль и отчаяние, а его интересное лицо исказила гримаса невыразимого страдания.

   – Как вы себя чувствуете? –  участливо поинтересовался Джордж (хотя он прекрасно видел, каково тому!).

   – Чувствую! – скорбно простонал афророссиянин (и на белый пиджак, исполосованный автоматными очередями, из уголков губ пролилась алая кровь!).

    – И так это все некстати! –  печально посетовал Джордж.

    – Были планы, подумай, не завершил! –  пожаловался умирающий.

    – Наши дети за нас завершат то, что мы не успели – если успеют!  – как мог, успокоил его крупье.

  Издалека донесся пронзительный вой милицейской сирены, или скорой медицинской помощи, или еще какого–то вестника, возвещающего о неминуемом приближении конца света.

  Кривясь и морщась от боли, смертельно раненный достал из–за пазухи змеиное яйцо и протянул Джорджу.

  – Будешь в Иерусалиме – отдашь... – слабо пробормотал он непослушными губами.

   – Вам еще самому пригодится. –  мягко отвел его руку Джордж.

  – Моя последняя воля, мужик! – прохрипел черный Ваня и с неожиданной силой притянул нашего героя ближе к обагренным кровью губам и что–то ему прошептал, от чего складки морщин на лбу непобедимого крупье натянулись, черты лица заострились, а глаза округлились.

  По всему было видно, что черный человек сообщил Джорджу информацию, от которой того кинуло в холод, а потом – в жар!

  Вой сирен между тем становился все ближе.

   –  Помилуйте, я не справлюсь! –  взмолился Джордж.

  Ваня молчал.

   – Кому рассказать – никто не поверит! – воскликнул крупье, с удивлением разглядывая змеиное яйцо.

  Ваня  по–прежнему молчал.

  Было видно, как в нем истончалась жизнь.

  Можно представить тот ужас, что он осязал перед неизбежным концом, не говоря уже о той невыносимой боли в израненных членах, что он испытывал.

  Бедняга захлебывался в собственной крови!

   – Не обмани, фрэнд! – отчаянно сопротивляясь смерти, попросил он со слезами на глазах.

   – Я постараюсь, конечно… – неуверенно пробормотал Джордж (о, если бы он хотя бы догадывался о миллионной доли грядущих последствий данного им обещания!).

   – Найду на том свете, понял? – внезапно окреп и пригрозил афророссиянин.

   – Каким образом? –  удивился крупье.

  Но на этот, последний вопрос черный человек уже не ответил…

14.

  …Сирены выли все ближе.

  Наконец, Джордж опомнился и пробормотал: "ну и ну"…

  Времени для размышлений, похоже, не оставалось.

  В карманах покойника он обнаружил: английские фунты, японские иены, американские доллары, евровалюту, российские рубли и китайские юани.

  Крупные купюры крупье уверенно рассовал по карманам, а мелкими – не раздумывая, пренебрег.

  Массивную золотую цепь он с черной Ивановой шеи (тоже, особо не размышляя!) перевесил на свою, белую.

  Но едва он открыл пухлый паспорт на имя Ивана Хайло-Мариассе, как покойный немедленно вернулся к жизни и грозно потребовал: "ксиву положь на место!"

   – Оф корс (конечно – в пер. с англ. яз!)!  –  тут же категорически согласился Джордж и вернул паспорт владельцу.

   – Так–то лучше, а то куда я без паспорта? –  осклабился Ваня не здешней, а уже той, потусторонней улыбкой.

  – Ну и ну…– в который раз пробормотал Джордж и, переступая и перепрыгивая через тела уже бывших людей, рванул к мужскому туалету со всей прытью, на какую только был способен…

15.

Про Джорджа.

  …Джордж Араратович Капутикян, или просто Джордж, по кличке Кудрявый, как уже было замечено, полный, рыхлый мужчина появился на свет в Иерусалиме, в армянском квартале старого города.

  Его предки пришли на Святое Место давно: пятьсот или тысячу лет назад.

  Он любил вспоминать, что родился в рубашке, и детство провел в любящем окружении мудрого папаши-пройдохи Арарата, ласковой и прекрасной, как озеро Севан в далекой Армении, мамаши Лэваны, веселого и беспечного дядюшки Азнавура, плаксивой и скуповатой тетушки Девдуван, и других обитателей старого Иерусалима.

  С его слов, он взрослел в отчем доме и все у него было хорошо, а когда  пришло время, то он неторопливо собрал свои нехитрые пожитки в старый чемодан крокодиловой кожи, испросил благословения дорогих родителей да и отправился за счастьем в вожделенную Армению (все пятьсот или тысячу лет армяне старого Иерусалима свято верили, что на родине предков их непременно ожидают удача и любовь!).

  Разумеется, в силу природной скромности и прочих сопутствующих моменту обстоятельств, Джордж мог рассказывать, что угодно (а все, что угодно, он, собственно, и говорил!) – нам же известно, что его поспешному отъезду из Вечного Города предшествовало почти невероятное событие, которому, в свою очередь, предшествовали события…

  Впрочем, по порядку.

  Так получилось, что Джордж, пребывая в совсем еще нежном возрасте, пристрастился к азартным играм.

  Например, игрой в кости он овладел года в два!

  Тогда же, фактически, в те же два года, он, не слезая с горшка, лихо переигрывал жирных менял с арабского рынка в шиш–беш (тоже, к слову, игра, и тоже восточного происхождения!).

  В три года он уже резался в карты, как бравый гусар, (но, в отличие от гусаров, наш маленький герой никогда не проигрывал!).

  В неполных четыре он вышел на шахматный поединок с известным в церковных кругах того времени отцом–настоятелем эфиопского храма Можежей Камоху.

  ...Можеже Камоху, тут стоит заметить, в шахматах не знал себе равных!

  Все еще помнили, как у Можеже в гостях (в сутане монаха, под страшным секретом, проездом из Аргентины в Бангкок, с заездом, естественно, в Иерусалим!) побывал сам Хосе Рауль Касабланка!

  Камоху сражался с Хосе одной левой (правой он ковырялся в носу!).

  Все еще помнили, как, проиграв, Касабланка запил и не поехал в Бангкок…

  Итак, безвестный мальчонка, по имени Джордж побил именитого старца всухую, со счетом: 3 : 0 (бедняга в итоге пал духом, ушел в сторожа, сбежал в мусульманство и удавился!).

  Тут всем стало ясно, что Джордж не так прост…

  Однако, поскольку любой в старом Иерусалиме хорошо понимал, что честной игры в природе (по определению!) не существует – постольку, собственно, никто и не сомневался, что мальчик мухлюет.

  Что мальчик мухлюет, впрочем, мало кого волновало – все только пытались понять, как это ему удается.

  К примеру, он карты видел насквозь!

  Выкидывал кости на стол с максимальным фантастическим результатом!

  Или за доли секунды он менял все фигуры на шахматной доске (понятно, фигуры противника – не свои!)!

  Короче, обжуливал всех без разбору, за что однажды едва не поплатился жизнью…

  Вот мы и подошли к событиям, кардинально изменившим налаженную (казалось!) судьбу юного шарлатана.

  Однажды некий шейх по имени Хусни Муд–Аг в сопрождении трехсот тридцати трех жен и шестисот шестидесяти шести евнухов, скучая и ковыряясь в зубах, бродил вдоль крепостной стены старого города.

  Отяжелевшее послеполуденное солнце лениво закатывалось за мельницу Монтифиори.

  Жара почти спала.

  В небе парили орлы.

   Местный и пришлый люд весело кучковался вокруг пятачка у Яффских ворот, где наш юный герой, по обыкновению, обжуливал очередного искателя приключений.

  Обычно любая толпа перед шейхом расступалась, а тут на него даже дети не обращали внимания.

  Простояв с полчаса в изумлении, Муд–Аг не удержался и решительно направился к юноше.

   – Шум падлы кудлаты пёрр чим бер лен эй зен ха ур! (ну, кидай, что ли, поиграем! – в пер. с батарорабатского яз!). –  раздраженно выкрикнул он, безобразно рыгнув.

   – Мы тут, как бы на бабки кидаем, великий шейх,  – падая ниц, почтительно простонал папаша Арарат (он всегда находился поблизости к сыну, чтобы того не обидели, не дай Бог, а также следил за порядком, выкрикивал ставки, жульничал на кассе – в общем, руководил процессом!).

   – Хамло лабздыбздах, мазэ бабки ("что этот хам и неуч подразумевает под бабками!")? –  растерянно поинтересовался шейх у главного евнуха.

   – В переводе со староармянского, – витиевато пояснил кастрат, в совершенстве владевший всеми известными и неизвестными языками и наречиями (за что и был кастрирован!) – кидаем на бабки буквально означает: играем на деньги.

   – Шур пы пилав унд лаг ман (корыстный, однако, какой!) –  одобрительно пробормотал Муд–Аг.

  Ласковый иерусалимский вечер для шейха, в итоге, оказался неласковым: очень скоро он проиграл все деньги, какие имел, жен и наложниц, евнухов и верблюдов, наконец, шатры и дворцы.

  Муд–Аг до того заигрался, что хотел уже, было, заложить свою голову (последнее, собственно, что у него оставалось!).

   – Да на что, сам подумай, мне твоя глупая голова! – устало воскликнул добряк Арарат, презрительно сплюнув на слабо освещенную ущербной луной каменную мостовую.

  Не описать канители, свалившейся на Капутикянов одновременно с деньгами, драгоценностями, верблюдами, шейхскими женами и евнухами (тема другого румана!).

  Муд–Аг же, оправившись от потрясения, с войском своего двоюродного брата Ага–Муда осадил по всему периметру армянский квартал и срочно потребовал головы "маленького негодяя".

  Армяне, однако, своих выдавать не привыкли и соврали  (ложь во спасение – не ложь!), будто бы "маленький негодяй" испарился.

  Пока они юлили и врали, наш юный герой достиг порта в Яффо, скоренько пристроился юнгой на корабль, плывущий на родину предков, в благословенную Армению…

16.

В Москве.

  …Между тем, к помпезному входу Казино одновременно лихо подкатили пятьсот милицейских машин, из которых повыпрыгивали бравые сотрудники правоохранительных органов в масках, с собаками и с воплями: "сдавайся, кто может!", устремились внутрь игорного дома…

17.

  …Между тем, Джордж через узкое окошко туалета выбрался на пожарную лестницу, по которой скоренько добрался до крыши, где он разулся и трижды, по испытанной лагерной привычке, поплевал на каучуковые рифленые подошвы новеньких ботинок.

  Снова обувшись, Джордж внимательно огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, стал, пригнувшись, пробираться в направлении крыши соседнего дома.

  У бетонного парапета он опустился на четвереньки и еще раз огляделся: там, внизу, уже толпился народ и с истеричным воем прибывали кареты скорой помощи.

  На четвереньках же он дополз до слухового окна, отогнул в разные стороны пять ржавых прутьев, кое–как протиснулся сквозь образовавшуюся щель на чердак и вскоре уже, непринужденно насвистывая, сбежал по лестнице вниз и смешался с толпой…

18.

  …Когда бойцы и собаки с лаем и воплями ворвались внутрь Казино, там уже царил вечный покой.

  Двое с немецкой овчаркой на длинном поводке, не задерживаясь, устремились по направлению к мужскому туалету.

 Жуткая псина, оскалившись, брызжа слюной, яростно лаяла и неудержимо рвалась по свежему следу.

  Дюжие бойцы вдвоем еле удерживали злющую тварь.

  Выбив ногами окно туалета, они выбрались наружу и стали спускаться по пожарной лестнице вниз.

  Пес же, как чувствовал, рвался наверх.

   – Молоток, Пиночет! – похвалили зверюгу бойцы.

  На крыше, однако, там, где Джордж поплевал на подошвы, Пиночет затоптался на месте и беспомощно заскулил  – совсем, как щенок.

  В сердцах, бойцы стали бить Пиночета ногами…

19.

  …Джордж, ссутулившись в углу на заднем сидении такси, близоруко разглядывал змеиное яйцо, покрытое мягкой кожистой оболочкой (похожие экземпляры ему на каждом шагу попадались в горах Иудеи!).

   Он также припомнил, что папаша Арарат глотал по утрам их сырыми.

  Вспомнив папашу, Джордж автоматом взгрустнул по мамаше и родительскому гнезду, из которого выпал еще птенцом…

  Машина медленно продвигалась в дорожных пробках.

  Приятная музыка по радио неожиданно прервалась экстренным сообщением: "час назад, как сообщалось, было совершено нападение на Казино "Новый путь". Навсегда погибли, по меньшей мере, сто пятьдесят или триста человек, раненых нет. Из кассы похищены деньги. Неизвестно сколько там было – но было достаточно. По мнению следователя, дерзкое нападение совершила небезызвестная мафиозная группировка, конкурирующая за сферы влияния  на рынке азартных игр. В интересах следствия, естественно, подробности не разглашаются. Слушайте дальше вашу легкую музыку".

   – Жизнь – копейка! –  ковыряя в носу, глубокомысленно заметил прыщавый таксист (студент–заочник шестого курса философского отделения МГУ, что на Воробьевых Горах, где, бывало, любили под ручку гулять великий русский писатель Лев Николаевич Толстой со своей заклятой подругой и женой Софьей Андреевной, и где также находится знаменитый в Москве лыжный трамплин, с которого, по утверждениям очевидцев, любил нырять в вешние воды Москва–реки аспирант университета Патриса Лумумбы – Сатруса Матумба, будущий вождь и диктатор маленького, но гордого центральноафриканского племени Жуж!).

   – Цент – если в долларовом эквиваленте! –  попытался пошутить крупье.

   – Сраная, дешевая копейка в базарный день! – не откликнулся на юмор прыщ, опустил ветровое стекло и смачно харкнул на проползающий мимо шоколадного цвета лимузин, типа "Бентли", стоимостью в 7 000 000 рублей!

  "Отделаться от яйца, к чертовой матери, – лихорадочно, между тем, соображал Джордж, – и позабыть про черного человека с глазами, как васильки, и заодно про кошмар в Казино!"

"В конце–то концов, –  подумал он, – одной кровавой разборкой больше, другой…"

  Тут же, впрочем, в его памяти всплыло последнее завещание покойного, при одном воспоминании о котором у него внутри все похолодело.

"Такое доверить первому встречному и поперечному!" - содрогнулся и возмутился Джордж, восстанавливая в памяти страшное предсмертное поручение таинственного незнакомца.

  Параллельно же он, может, в тысячный раз восхитился неукротимости и непобедимости человечьей натуры: сам человек, фактически, отправлялся в свой последний путь –  но натура его не сдавалась!

  Сам Иван мог устать и смириться, отчаяться и сдаться – но натура его упрямо и до последнего вздоха сражалась за свое, вожделенное и дорогое!

  "Вот, наконец, исчерпывающий ответ дарвинистам:"– с умилением подумал Джордж –  "набор молекул, именуемых человеком, конечен, и только натура бессмертна!"

  По старой тюремной привычке он растроганно высморкался в рукав.

 "Натура – дура", еще, кстати, вспомнил он древнюю армянскую мудрость.

  ... – Ну–ну, поживали на свете сто пятьдесят–триста паршивых людишек, –  услышал Джордж голос шофера. –  и где же они?

  Похоже, прыщавый таксист копал глубоко и  по сути. 

   – На этом свете живало и поболе, чем триста–сто пятьдесят…–    пробормотал Джордж, обратив внимание на новенький, черный, с розовыми разводами джип "Мерседес–ХМ" (прозванный в народе за наглую продолговатость формы хреном моржовым).

  Джордж резко откинулся на продавленную спинку потасканного городского такси, зажмурился и ощутил биение сердца в груди.

  За ним явно следили.

"Что делать и как быть?" – сумбурно  и весело (на удивление весело и сумбурно!) пронеслось у него в мозгу.

  Нечаянно Джордж почесал змеиным яйцом за макушкой, у левой заушины –  его, на минуточку, ослепило: он потерял представление о реальности и выпал из времени.

  Придя же в себя, он обнаружил рядом с собой на заднем сидении Ивана, афророссиянина –  целого и невредимого.

   – Звал? –  спросил неожиданный гость.

   – Вроде, нет…  –  растерянно пробормотал крупье.

   – Извини. –  усмехнулся Иван, погрозив Джорджу пальцем, и вытек черным желе через щель в окне.

   – …А теперь ты ответь, куда все девается? –  донесся до Джорджа вопрос на миллион английских фунтов.

   – Ничто никуда не девается! –  уверенно ответил Джордж и протянул водителю деньги.

   – А вот мне все равно интересно: где находится никуда? –  настойчиво интересовался студент–заочник.

   – Никуда, полагаю, находится нигде! –  усмехнулся Джордж, дружелюбно похлопав водителя по плечу, полез из машины прочь и, не озираясь и не оглядываясь, заторопился в метро…

20.

  …И тут же из черного джипа с затемненными окнами вылезла примитивного вида бабища с белоснежным гусем в базарной кошелке.

  Размашисто перекрестившись, она вразвалку отправилась следом за Джорджем…

21.

В то же время, в Китае.

 …Между тем, на другом конце света, в далеком Китае, в горной провинции Тянь Шань, на снежной вершине, овеваемой дикими ветрами, возле огромного валуна, босиком, на одной ноге, раскинув руки, стоял Иннокентий, по прозвищу Ю (Иннокентий, собственно, русский аналог китайского имени Ю – так что имя и прозвище, можно сказать, совпадали!).

  Другая его нога привычно покоилась на нешироких, но будто литых из крутого металла плечах.

  Глаза Иннокентия были закрыты, он медитировал.

  Далеко вверху сияло холодное солнце, далеко внизу, под ним – проплывали стада облаков.

  Еще ниже виднелся монастырь, казавшийся игрушечным с высоты.

   А еще ниже – парил одинокий орел.

  На тонких, красиво изогнутых бровях медитирующего серебрилась льдинками роса, в то время, как с его плеч к небу вздымался горячий пар.

  В этом мире покоя, красоты и безмолвия, казалось, существовали только два живых существа – Иннокентий да горный орел…

  Наконец, наш герой открыл глаза и плавно опустил ногу на скользкую твердь скалы.

  Все десять пальцев он собрал в кулаки и набрал в грудь разреженного воздуха; затем неторопливо выдохнул и снова вдохнул; и снова расслабил кулаки и еще крепче стиснул (хотя, куда уже крепче!); после чего внимательнейшим образом примерился к гранитному валуну и со страшным воплем поразил оный лбом – от чего скальный гигант распался надвое, как спелый арбуз от быстрого и точного удара ножом.

  Ю задумчиво сковырнул пальцем со лба налипшую гранитную крошку и – в который раз! – проследил глазами траекторию полета орла.

  Наконец, он поднял с пола бойцовскую куртку и небрежно накинул ее на плечи, достал с груди складной образок на тонкой веревке и раскрыл – на него с молчаливым укором смотрели молодая женщина и девочка с пышными белыми бантами, двух с половиной лет.

  Фотография, вдруг, ожила и ребенок воскликнул: "ну, папаня, даешь!"

  Женщина только неодобрительно скривила свои пухлые, жирно напомаженные губы.

  Он молча, с особым чувством прижал медальон к губам и закрыл глаза…

22.

  …Легко оттолкнувшись от скользкого края скалы, Иннокентий перелетел на соседний утес, спрятанный под облаками, метрах в двадцати пяти.

  Оттолкнулся еще  – и перелетел еще раз.

  Так он летал со скалы на скалу, пока не приземлился возле массивных каменных ворот горного монастыря.

  Никто эти ворота не охранял и они, как всегда, были открыты.

  Но прежде, чем войти, Ю–Иннокентий встал на колени и торжественно поклонился кому–то невидимому – после чего, на четвереньках же, не спеша, пополз в монастырь…

23.

  …В монастырском дворе, на пухленьком коврике мирно сидел, скрестив ножки, крошечный старичок по имени Чан Кай Ши.

  Поигрывая четками, мудрец с наслаждением припадал к самопальному косячку с наркотической травкой, типа гашиш.

  Рядом, в клетке из ивовых прутьев попрыгивал попугай по кличке Конфуций.

  Иннокентий на брюхе подполз к мудрецу и застыл.

   – Ю! –  торжественно объявил попугай (сейчас и далее их разговор неспешно потянется в синхронном переводе с подлинного древне–китайского языка!).

   – Чего тебе, Ю? – по старой китайской привычке, не сразу спросил старичок.

   – Учитель, могу я спросить? –  прошептал Иннокентий, тоже не сразу.

  Ши долго молчал (как воды в рот набрал!).

   – Пусть спросит! –  не выдержал попугай.

   – Валяй.  –  равнодушно кивнул Чан Кай Ши.

   – Я видел сон. –  помолчав, сказал Иннокентий.

   – Он видел сон! –  повторил вслед за ним попугай.

   – В общем, сон…  –  Иннокентий смешался и замолчал.

   – Сегодня какой день недели? –  зачем–то поинтересовался старый Ши.

  Иннокентий, подумав, ответил:

   – Д ругой!

  Они помолчали.

    – Сон сбудется. –  наконец, пообещал Чан Кай Ши.

  И еще помолчали.

   – Мне снилось, как будто я старый матрац,  – начал Ю. –  и какие–то люди меня выбивали от пыли, трясли, потрошили, латали и штопали.

   – Продолжай! –  кивнул ему старый Чан Кай и припал к косячку.

   – На мне, точнее сказать, на матраце – живо вспоминал Иннокентий,–  вповалку лежали 600 тысяч миллиардов людей –  и всем было место.

  Они помолчали.

  Они помолчали еще.

  И еще помолчали они.

  Изо рта, глаз, ушей и ноздрей мудреца повалил вязкий дым.  

  Этим дымом накрыло пространство окрест.

  Иннокентий уже с трудом различал старика.

  Наконец, он услышал ответ:

   – От судьбы не уйдешь!

   – Не уйду – в каком смысле? –  осмелился он уточнить.

   – В переносно–прямом! –  объяснил попугай.

  Чан Кай Ши промолчал.

  Впрочем, все же сказал:

   – Возвращайся в мир!

   – Он оттуда явился! – напомнил Конфуций.

  На что Чан Кай Ши ничего не ответил.

  Но, впрочем, ответил, хотя и не сразу, и всего одним словом:

   – Яйцо!

  Кто знал Чан Кай Ши – также знал, что он зря не скажет.

  Пустяшное, в общем, словцо: "яйцо" –  из уст мудреца прозвучало, как гимн, откровение и приказ.

  Иннокентий, не зная, что думать, молчал.

  Попугай коготком почесывал перья за хохолком.

  Ночь над ними простерла звездную длань.

  Вой горнего ветра мешался с блеяньем горных козлов.

  До утренней зари попугай умолял Ши не отпускать Иннокентия в этот, по его разумению, страшный, огромный и уродливый мир.

  Старец слушал Конфуция, морща лоб.

  А, дослушав, сказал: "пошел вон!" …

24.

В Москве, в то же время.

  …Между тем, покинув такси Джордж  растворился в бурном потоке людей.

  Где–то он, вдруг, промелькнул, бегущим по эскалатору, а то самые разные люди одновременно видели его в разных вагонах, едущих в противоположных направлениях, или блуждающим по длинным и путаным переходам подземного города.

  Понятно, он путал следы!

  Но где бы крупье ни светился – там же вскоре за ним следом, вразвалку тащилась бабища с кошелкой с гусем…

25.

Про бабищу.

  …За бабищей, по прозвищу Сучье Вымя, по пятам ползла репутация наилютейшего изверга, каких рождала земля (не вполне, правда, ясно, при чем тут земля!).

  Никто не видел, но все говорили, что она, что ни день, пожирает с горчицей младенцев, детей, взрослых и стариков.

  За что и зачем она их пожирает, и почему именно с горчицей, а не с кетчупом, например – никто не мог объяснить (на все вопросы подобного типа она и сама разводила руками!).

  С целью проникнуть в мотивы ее преступлений, денно и нощно трудились лучшие криминальные психологи правоохранительных органов – но и они разводили руками, когда к ним обращались за разъяснениями.

  О родителях Сучьего Вымени тоже, практически, ничего не было известно, за исключением того, что они все–таки у нее были (как–то же она появилась на свет!).

  Ходили упорные слухи, что она приходилась родной внучкой англоязычному серийному убийце Нику Косминскому (1911 – 1963гг.) и, соответственно, значит, родной дочерью знаменитому извергу татаро–монгольского происхождения Чикатило Андрею (1936 – 1994гг.), поскольку, как неожиданно выяснилось, Ник (Николай до того, как он был завербован английской разведкой M-5 и тайно вывезен в Лондон!) доводился Андрею папашей!

  В народе о Сучьем Вымени слагали стихи, хором пели песни и сочиняли романы (в известном смысле, бодрившие публику!).

  Бабища нередко сама принимала скромное и неназойливое участие в презентациях очередной  новой страшилки.

  В наряде гуцулки, с тяжелой косой и неизменной базарной кошелкой с гусем – она оставляла приятный осадок.

  Поймать Сучье Вымя с поличным не представлялось возможным – ибо, на языке криминала, она не следила!

  После ее (хорошо всем известных!) оргий и трапез – улик вообще не оставалось.

  Кто только за ней ни гонялся, не догонял и не арестовывал – но посадить Сучье Вымя в тюрьму так никому и не удалось: по причине отсутствия все тех же следов!

  По непроверенным данным (а как такое проверить!) бабища состояла на службе у Дьявола.

  Разгадка, казалось бы – ан…

26.

И снова в Москве.

  …Легкомысленно напевая прелестную арию про цирюльника Фигаро, Джордж непринужденно вошел в чайную "Кофе вдвоем".

  Заказав себе пять  чашек горячего чаю с горчащим рулетом, типа "Nostalgi" (нежнейшее слоеное тесто с протертой сибирской болотной морошкой, по верху присыпанное молотыми кедровыми орешками!), он удобно устроился за столиком у окна.

  По виду, спокойно попивая чаек и поедая рулет, он с волнением наблюдал за подъездом высотного элитного дома напротив.

  В чайную, между тем, по пути забрела Сучье Вымя с гусем, тяжело плюхнулась в кресло напротив и, заговорщицки подмигнув Джорджу, принялась гадать на ромашке: любит, не любит…

  Доев, допив и смахнув крошки со стола, Джордж тоже интригующе подмигнул гусю и галантно помахал бабище рукой…

27.

…У входа в элитный высотный дом Джордж набрал код электронного замка.

 В то же самое время, бабища за ним наблюдала в банальный бинокль (на самом–то деле, видеокомпьютер последнего поколения, приближающий и анализирующий объект в радиусе до пятисот километров и дальше!).

   Брезгливо лизнув языком наружную матрицу видеопамяти, тетка, шевеля губищами, старательно повторила секретный набор замка на двери дома напротив: 12345678910111213…

28.

  …Джордж бодрой походкой продефилировал к лифту, но внутрь не вошел, а сбежал по лестнице вниз и тут же, крадучись, возвратился и осторожно выглянул из–за угла.

  Вскоре же, как он и предполагал, показалась и его преследовательница с гусем.

  Сунув длинный нос в приоткрытую дверь, тетка подозрительно принюхалась.

   – Эге, пахнет жареным! –  задумчиво пробормотала она.

  На что гусь с сомнением помотал головой и отчетливо произнес: "га–га–га!"

   – Не га–га–га, милый, а скажу тебе прямо – о–го–го! –  усомнилась бабища, принюхиваясь еще и еще.

   – Га–га–га, тебе говорят! –  разозлился, вдруг, гусь.

   – Ну–ну, сокол, будем поглядеть! – неопределенно пообещала Сучье Вымя…

29.

  …Джордж дерзко выглянул из–за угла – и в два прыжка достиг желанного лифта…

30.

  …Бесшумно возносясь наверх, Джордж рассеянно бормотал слова популярной армянской песенки: "жили у бабуси два веселых гуси…"

  У массивной двери он извлек из кармана тяжелую связку ключей и побренчал ими – так, будто желая кого–то предупредить о своем появлении…

31.

  …Поочередно оперируя разными ключами, Джордж отпер все двадцать четыре замка и, минуя прихожую, прямиком прошел в спальню, где и застукал на их брачном ложе – родную Луизу (восемнадцати лет!) с незнакомым Нарциссом (от силы пятнадцати лет!).

   – Я не верю своим глазам! – крикнул Джордж жене, так и трепещущей в чужих мускулистых объятиях (неприятно его поразило и то – что она была не одета: не считать же одеждой камею на шее, с изображением жабы!)...

  32.

  … –  Воды! –  попросил слабым голосом Джордж, оседая на стул.

   – Ты сегодня какой–то чужой! – тоном оскорбленной женщины, воскликнула Луиза.

   – Хорошо бы воды и со льдом! –  повторно взмолился Джордж ("остыть, не страдать, и не помнить",  – подумал он с тихой печалью!).

   – Лед души подойдет? – пошутила Луиза (промеж строк, сам собой, прочитался упрек: мол, я ради тебя готова на все, а ты для меня – ни на что!).

   – Срам прикрой. –  мягко попросил Джордж.

   – Все свои! –  возмутилась Луиза, и не думая скрываться.

  Он почувствовал, вдруг, как он сильно устал – от погони, от жизни, от смерти,  и вообще.

  "Уснуть и забыться, – устало подумал крупье, – уехать и не видеть, забыть и не помнить"…

33.

  … – Она – то, что надо, папаша! –  донеслось до ушей Джорджа и проникло в мозг.

  Подросток стоял на кровати, в чем мать родила, и в чем–то он (Джордж это с грустью отметил!) явно выигрывал, и вообще.

   – Она – то, что надо кому? –  нашел–таки в себе силы крупье  для поддержания мужского разговора…

34.

  …В силу разных причин, Джордж пребывал в замешательстве: с одной стороны, Луиза ему изменила и ему на это, по логике, полагалось резко отреагировать, но с другой стороны – она себе это уже позволяла: не раз, не два, не три, не четыре, не пять, не шесть, не семь, и не восемь…

35.

  ... – Вы, собственно, кто? –  спросил Джордж первое, что пришло на ум в подобной экстраординарной ситуации.

   – Конь в пальто! –  последовал ясный ответ, после чего юный шалун двумя пальцами, как тисками, схватил его за нос и зычно загоготал.

  Окончательно убедившись, что миром дела не разрешить, Джордж поймал мальчугана за орган в паху (известный источник всех бед и недоразумений на земле!) и дергал за него до тех пор, пока не вспотел.

  На пороге возникла Луиза с хрустальным бокалом в руке.

  "Юная, как заря, и прекрасная, как закат!" –  даже в такую минуту не сумел подавить в себе откровенного восхищения Джордж.

   – Собирай чемоданы, что ли! –  в сумятице чувств, неожиданно выкрикнул он и медленно разжал посиневшие от напряжения пальцы.

  Несчастный Нарцисс катался по грязному полу, корчась от боли и жалобно скуля.

   – Едем, ура! –  радостно закричала жена, заваливая мужа на ложе…

36.

  …И бурным потоком реки Сладострастья их уносило на лодке Удовольствия –  все дальше наверх, к Блаженству…

37.

  …В туалете Джордж осторожно выдвинул полый подоконник и аккуратно разложил по ячейкам доллары, фунты и евровалюту. 

  Впрочем, недолго подумав, вернул пачку евро и небрежно засунул в задний карман штанов.

   – Я по тебе скучаю, любимый! –  стонала Луиза за дверью.

   – Не теряй времени, собирайся в дорогу! –  рассеянно откликался Джордж, возвращая подоконник на место.

   – Я страшусь разлуки с тобой! – признавалась Луиза.

   – Чувства в разлуке окрепнут и станут покрепче, чем были! –  успокаивал ее Джордж, спуская воду из унитаза.

  Наконец, расстегнув разноцветные пуговки на сорочке с ядовито–желтым жабо, он оголил грудь и пять раз легко постучал костяшками пальцев по голове – дважды по лбу и трижды по затылку; вскоре же он с удовлетворением ощутил, как в нем, чуть пониже левой груди приоткрылась укромная дверца биосейфа…

38.

Про сейф.

  …Как таковой, биосейф – являлся ноу–хау безрукого медвежатника Моисея, по кличке Моше.

  Рассказ о нем впереди, а пока же предупредим, что он, Моше, и никто другой, первым догадался для индивидуального хранения ценностей использовать биопространство – промежду двенадцатым ребром и селезенкой.

  Все гениальное просто: абсолютно без рук (у Моисея их не было!) он, стиснув в железных зубах самодельный нож, с согласия клиента, навсегда удалял у него тринадцатую рудиментарную пару ребер.

  Из ребер же он, при помощи клея и все того же ножа, ловко мастерил биосейф, отпираемый от легкого пятиразового постукивания по голове: дважды по лбу и трижды по затылку.

  Запирался тайник посредством ленивого почесывания индивидом оборотной стороны коленной чашечки левой ноги…

39.

В Москве, снова...

  …Только Джордж поместил яйцо в тайничок и только решил почесаться под левым коленом, как ему почудилось, будто кто–то поблизости тяжко вздохнул.

   – Кто там? –  нервно спросил крупье.

  Он знал, что он в ванной один и все–таки обернулся.

  Никого не увидев, Джордж решил, что ему показалось.

  Но только он, было, потянулся прикрыть тайничок – как возле него опять зашуршало.

  И опять Джордж насторожился и прислушался.

  Вдалеке пролетел самолет.

  Дикий шмель прожужжал за окном.

  За стеной у соседей гремел телевизор, кажется, передавали последние известия и, кажется, опять в этом мире происходило что–то нехорошее.

  "Безумный, безумный мир!" – сокрушенно вздохнул Джордж и бессознательно, вдруг, перепрятал яйцо – из тайничка обратно в карман.

   – Так–то лучше! – послышалось ему.  

  Он обернулся  и буквально обомлел: из овального зеркала… точнее, из зазеркалья… на него таращилось страшное рыло с рогами.

   – Черт меня побери…– пробормотал Джордж и внезапно завис между прошлым и будущим, нынешним и никаким.

  И время спустя он не мог описать, что с ним тогда стряслось – разве что, сохранилось воспоминание о неком загадочном, интригующем и пугающем ощущении…

   – Что надо? –  робко поинтересовался Джордж.

   – Шоколаду! –  потребовал голос, звучавший с Другой Стороны…

40.

    …Джордж вязал Нарцисса по рукам и ногам и попутно учил уму–разуму:

  – Не домогайся дома ближнего твоего и жены ближнего твоего, а также раба его или рабыни, и вообще, того, что плохо лежит!

   – Да как же не домогаться, если плохо лежит? – морщился и недоумевал мальчуган, изо всех сил цепляясь двумя руками за собственный орган в паху.

  На что Джордж безапелляционно отвечал:

   – Пусть лежит!

  Луиза, увидев  Нарцисса на полу, весело рассмеялась и доверчиво прильнула к мужниной груди.

   – И куда ты меня посылаешь, любимый? – спросила она, ласково теребя пальчиками его не густые пепельные локоны, тут и там свисающие с затылка.

   –  В Венецию! – бросил Джордж и сам поразился тому, что сказал: минуту назад он и думать не думал ее туда посылать (но послал!)!

   – Ура! – заскакала и радостно захлопала в ладоши Луиза. – Как я соскучилась по Венеции, кто бы знал!..

41.

  …Памятуя обычаю предков, Луиза и Джордж решили присесть на дорожку.

  Он уселся верхом на подростка, а она по–кошачьи, уютно пристроилась с ним рядышком.

  Помолчали, как водится.

  Неожиданно Джордж – на него, как нашло! – больно и хлестко отшлепал подростка по попке.

   – Никак ты ревнуешь, любимый? – с игривой улыбкой спросила Луиза.

  На что он ей честно признался: "не знаю!"

  Он, по правде, и сам всякий раз задавался вопросом, ревнует ли он свою восемнадцатилетнюю жену ко всем прочим мужчинам – и ответа не находил…

42.

  …Зазвонил телефон.

   – Хотят старого пыдора…– недоуменно пробормотала Луиза, протягивая мужу телефонную трубку.

   – Меня! –  бодро пробормотал Джордж и на цыпочках поторопился к окну.   

  Внизу, у подъезда, как он и ожидал, стоял любимый народом джип "Мерседес–ХМ".

   – Скажи им, что пыдора нет! – почему–то, вдруг, пригнулся и с присвистом прошептал Джордж.

  –  Как, чтобы я солгала? – громко возмутилась Луиза.

  – Дай мне! – отчаянно замахал руками Джордж и выхватил у нее из рук телефон.

  – Я слухаю! – неожиданно затараторил он на жуткой смеси белорусо–чувашского с адыго–эстонским. – Шо говоритя? –  отчаянно орал он в трубку. – Так пыдор, який вам нужон, в сысиднэм падэзди жывотт! – обстоятельно докладывал он. – Так у нас и хватера друхая! –  отчаянно клялся Джордж кому–то на другом конце провода. – Лычно я вам нэ пыдор! – не удержался и завизжал неожиданно крупье с вызовом.

  На полу застонал и задергался Нарцисс.

   – Яко–тако яичко, таку–растаку, я нэ панымаю! – истерично голосил Джордж, молотя изо всех сил мальчугана телефонной трубкой по голове. –  Это яко же тако-растако яичко! – хохотал он, пританцовывая и выдирая из стены телефонный шнур вместе с розеткой (он и сам, спроси его в эту минуту, не сумел бы объяснить мотива безудержного веселья и отваги, до краев, казалось, наполнивших все его существо!).

  И также спонтанно Джордж обнял свою юную и прекрасную жену и спросил у нее напрямик, любит ли она его.

   – А як же! – не  раздумывая, ответила она на приятном украинском наречии.

   – Тогда поспеши! –  поторопил ее Джордж.

  Неожиданно у Луизы глазенки зажглись зеленым и золотым.

   – А что нас там ждет? –  пытливо поинтересовалась она.

   – Карнавал! – мгновенно, не раздумывая, пообещал Джордж, от чего, к слову, сам остолбенел – ибо еще минуту назад он понятия не имел, что их там, в Венеции, ожидает!

   –  Какой карнавал? –  закричала Луиза.

   – Потрясающий! – он усмехнулся в усы (усмехнулся в усы – вроде  штампа, крупье усов принципиально не носил!).

   – А ты меня любишь? –  с надеждой спросила Луиза (ведь знала, что любит, и все же спросила!).

   – А як же! – заверил ее Джордж, одаривая евровалютой.

   – Мало! –  не глядя, надула губки Луиза.

   – Достаточно! –  строго парировал он.

  Наконец, они обнялись, и тогда–то он незаметно вложил ей в ладошку яйцо...

   – Зачем? –  по–детски изумилась Луиза.

  – Затем! – усмехнулся Джордж и сообщил ей на ушко такое, от чего она радостно завизжала и запрыгала, как маленькая сладкоежка, получившая шоколадку в награду за хорошее поведение,.

   – Любимый, пообещай, что приедешь ко мне? – трогательно пролепетала очаровательная негодница (с ударением на: "любимый", "пообещай" и "приедешь ко мне"!).

   – Яичко, не дай Бог, не ешь! – предупредил ее Джордж, затравленно оглядываясь по сторонам.

   – Тебе уже жалко яичка для меня?  – тут же обиделась и расплакалась Луиза.

   – Мне для тебя…– начал Джордж и осекся (будто кто–то толкнул его в бок!). –  Мне для тебя… – повторил он растерянно и умолк.

   – Несчастное яичко пожалел! –  оскорбленно стонала она.

   – Я… – было, опять начал Джордж и, вдруг, содрогнулся от страшной пощечины. –  Я… – ему, на минуточку, сделалось не по себе!

   – Что яичко – тебе, и что ты – яичку? – допытывалось Луиза.

  Он же в ответ только тряс головой, строил загадочные гримасы и прикладывал палец к губам.

  А тут еще к ним в дверь позвонили – три раза...

43.

  ...Луиза рванулась к двери – Джордж еле успел ее удержать.

   – Не открывай! –  сдавленным шепотом попросил он.

   – Почему? –  срываясь на крик, удивилась она.

   – Потому! – крикнул Джордж (при всем желании, он не мог ей всего объяснить, даже если бы  мог!).

  Звонки в дверь, между тем, следовали один за другим.

   – Жди меня всякий день до вечерней зари, у черного входа во Дворец Дожей, одевайся монашкой, веди себя скромно, к гондольерам не приставай! – шепнул Джордж жене напоследок.

   – Как, совсем? –  испугалась она.

   – Поклянись! –  грозно потребовал он.

   – И ты себя, миленький, береги! – попросила она на прощание, вместо клятвы.

   –  И ты –  себя! –  тоже смягчился он, растроганный ее просьбой.

   – Уж поберегу... –  зареванно пообещала она, хоронясь в платяном шкафу...

44.

  ...В квартиру звонили без перерыва.

  Ухватив своего юного соперника за щиколотку ноги, Джордж рывком, грубо поволок его за собой.

  Понятно, подросток по ходу больно стукался головой о мебель и углы – но Джорджа, похоже, сие не сильно заботило.

   – Иду, иду! –  весело кричал он неведомым визитерам.

  Аккуратно прислонив юношу к двери, он повернул ключ в замке, отступил в сторону и крикнул:

   – Заходите, господа!

   Тяжеленная входная дверь со страшным хлопком распахнулась – будто по ней произвели залп из катапульты.

  Несчастного Нарцисса, как куклу с трухой, так и отшвырнуло вглубь прихожей.

  И тут же в жилище ворвались двое бритоголовых в черных кожанках (Пэтро и Данила, кому интересно!), и с упоением принялись топтать юношу и уничтожать.

  Дабы отвлечь бандитов от шкафа, в котором скрывалась любимая женщина, Джордж незаметно выскользнул на лестничную площадку и фальцетом пропел: "Фигаро здесь, Фигаро там!"...

45.

В то же время, в Китае.

  …Иннокентий, одетый точь–в–точь как китайский монах, с посохом и клеткой с Конфуцием в руках, спускался с прозрачных заоблачных высот на грешную землю.

  В траве под ногами стрекотали кузнечики, над головой пронзительно покрикивая, зигзагообразно носились пестрые пичуги, в синем небе кружили орланы, на крутых склонах гор паслись отары овец.

   – Ю, ответь, куда мы идем? – спросил попугай (разговор, к слову, происходил на прекрасном русском языке, которым Конфуций также владел в совершенстве!).

   –  Домой. –  был ответ.

   –  Называется, объяснил! –  возмутился Конфуций.

   –  К себе домой. –  чуть подумав, так же бесстрастно повторил Иннокентий.

   –  Ну, ты стал китайцем – до мозга костей! –  искренне восхитился попугай.

  Иннокентий молчал.

   –  Из китайцев – китайцем! –  опять прокричал попугай.

  Наконец, у ручья, где из быстрой воды то и дело выпрыгивала крылатая форель (птице–рыбная особь, выведенная в Китае еще во времена Фу), странник остановился на привал.

  Первым делом он натаскал гору хворосту и запалил костер.

  После чего, изловчившись, поймал на лету птице–рыбу и, за неимением сковороды, стал ее поджаривать на собственных заскорузлых ладонях.

  Терпения Ю–Иннокентию, по всему судя, было не занимать.

   – Да больно смотреть! – закричал попугай.

  Руки нашего героя дымились, но не горели – огонь их, похоже, не брал.

    – Бэдная, бэдная форэль! –  сокрушался Конфуций, для пущего впечатления налегая на "э" оборотное.

  Наконец, когда рыбьи бока подрумянились, Иннокентий присел у воды, на валуне и закрыл глаза.

   – Ты бы ел уже, что ли! –  не выдержал попугай.

  Иннокентий посмотрел на птицу глазами, полными слез.

   – Убил, теперь плачет! – воскликнула птица с  укором.

  Иннокентий молчал.

  Визуально, что говорится, он находился у ручья, но фактически был – где–то далеко...

  Поди, догадайся, что есть человек: то, что мы видим, или то, что не видим?..

  Вечерело.

  Неведомый клещ прокрался Конфуцию под перья и стал сосать из него кровь.

  Сначала пернатый философ терпел, дабы не спугнуть тонкое состояние своего двуногого спутника, но потом, вдруг, затрясся, запрыгал  и принялся рвать на себе разноцветные  перья.

  По–прежнему молча, разглядывая рыбу, Иннокентий пытался ответить на главный вопрос бытия: и что наша жизнь?

  Конфуций, покончив с клещом, повеселел и предложил им обоим взглянуть на искомый предмет спокойно и не спеша – как, собственно, и учил мудрый Чан Кай Ши!

   – Итак, мы имеем живую форель... – Конфуций тут выдержал двадцатиминутную паузу, – но и тебя мы имеем (пауза – 30 минут!)... и тоже живого!

  Иннокентий кивнул: так, наверно, сказал бы учитель (попугай точно заимствовал у Чан Кай Ши эту его обаятельную манеру вести философскую беседу подчеркнуто неспешно!).

   – Но тебе надо есть...– произнес пернатый философ, помолчав еще 40 минут, – хотя бы потому, что тебе надо есть (еще 50 минут!)!

  Попугай изъяснялся туманно, но смысл его слов был понятен: нельзя утверждать, что ты жив – пока ты не понял, что значит жить.

  И опять Иннокентий подумал, что птица права.

   – Но ближнего жрать не годится! – продолжил Конфуций, спустя еще полтора часа. – А, с другой стороны – как не жрать?..

   – Душа этой рыбы со мной говорила. – тоже помолчав, с грустью признался Иннокентий.

  Попугай аж подпрыгнул: "как, жареная душа?"

  – Душа – она вечна, – печально ответил человек,  – даже, когда она жареная!

  – Однако, пассаж! –  аж подпрыгнул от удовольствия попугай…

46.

  …И тут же Конфуций припомнил свой давний спор с Чан Кай Ши: "душа" – бывало говаривал дед, – " она или есть, или её нет".

  На что он, Конфуций, ему возражал: "душа – она или есть, или – или…"

  Он, птица, именно так и говорил, а не иначе: "или – или!"

  Или могло означать что угодно:

  или кто–то её, в смысле душу, похитил;

  или она, к примеру, по собственной воле отправилась полетать;

  или, заигравшись, сама заползла подремать под кровать;

  или – вдруг, спряталась в старом шкафу;

  или – растворилась в бокале вина;

  или – в солнечном зайчике;

  или – в капле дождя...

  Да мало ли!

  Говоря о душе, он, птица, в отличие от человека, был осторожен.

  Он мог сказать: или она есть, но никогда – или её нет…

47.

  …Иннокентий молчал.

 Он то ли медлил с ответом, то ли, возможно, считал спор излишним.

   – Расскажи, наконец, чего тебе рыба сказала, Ю? –  не выдержал попугай.

   – Что она в прошлой жизни была полководцем. – наконец ответил он.

   – В таком случае, – возмутился и принялся перечислять Конфуций, – я в прошлых жизнях бывал: невольницей, палачом, евнухом, многодетной мамашей, министром финансов, рабом на галерах, философом, даже однажды ослом – но я никогда не сказал бы, что я несъедобен!

  Иннокентий Конфуция слушал вполуха.

   – Оглядись: все друг дружку едят! – продолжал попугай. – Кто не ест – тот ходит голодным!

  Иннокентий как будто внимал попугаю – на деле же, в эту минуту у него перед глазами, подобно реке, протекала вся его жизнь, которой случилось всего–то 33 года!

  Неясные, противоречивые чувства томили его: с одной стороны, ему очень хотелось есть, но с другой – воина есть не хотелось.

  И тогда он содвинул упрямые брови, сузил свои прозрачные синие  глаза  и со всей болью и страстью, на какие был способен, мысленно попросил у рыбы прощения.

  И тут же форель ожила, повиляла хвостом и скакнула в ручей.

   – Ты и это умеешь? – воскликнул Конфуций.

  Иннокентий внезапно взлетел над ручьем и низринулся вниз.

  Спустя мгновение, он с новой форелью в зубах парил над водой – при этом глаза его хищно горели, а с губ на острые камни капала алая кровь.

   – Ну ты китаец… – растерянно пробормотал попугай…

48.

Про Иннокентия.

   …Не всегда Иннокентий летал и ловил форель на лету.

  Еще каких–нибудь семь лет назад, до встречи с Учителем Ши, он не летал, тем более, не дробил камни лбом.

  Наш герой, по порядку, родился в далекой, глухой, не богатой таежной деревне Шампунь (не путать с Шампаньей во Франции, в теплой Европе), в дружной крестьянской семье обнищавших потомственных дворян Александра и Софи.

  По тайге гулял миф, что Шампунь основал сам князь Меньшиков (и даже, как будто успел в ней пожить пару дней!), а назвал так деревню потому, что крепко скучал в ссылке без шампуня – в переводе с французского, жидкого мыла.

  Заметим, родители маленького Иннокентия были скромны и не больно–то чванились, как некоторые, знатным происхождением. 

  Кажется, даже толком о нем и не знали.

  И даже, похоже, о нем не догадывались.

  А если и догадывались, то предпочитали о том помалкивать.

  Так что  сложно сказать, что догадывались!

  А еще по ветхой избушке, кроме Иннокентия, ползали мал мала меньше: Георгий, Фандей, Авдотья, Устин, Валенфина, Мстислав, Авксетия, Илларион, Натали, Виктор, Николя, Анастасия, Кристина, Феодосия, Нестислав, Харлампий, Эвгений, Максимилиан, Борислав, Юрий, Ростислав, Святослав, Станислав и Юлия.

  Иннокентий был пятым ребенком, щуплым и хилым.

  Он часто болел от простуд и нередко хандрил, особенно в зимнюю пору.

  На целую тайгу была одна–единственная школа до–среднего образования, да и та находилась на значительном расстоянии – верстах в двадцати пяти–сорока.

 Туда и обратно – считай, больше пятидесяти–восьмидесяти верст!

 Туда и обратно, в плетеных лаптях, по метровым сугробам – простудиться, понятно, было недолго.

  Достигнув семнадцати лет, с аттестатом об окончании двух классов таежной начальной школы, Иннокентий подался в Читу (почти на границе с Китаем, в холодной Сибири; Китай и Сибирь точно в Азии, а Азия – Бог ее знает, где!), знаменитую своими казино, барами, пабами и роскошными женщинами.

  Кто хоть раз застревал в трясине соблазнов, тот по себе знает, как трудно бывает, порой, из нее выбираться.

  Иннокентий, по счастью, в трясину не полез – спасли природная скромность, суровое таежное воспитание, и все такое.

  Но зато он без проблем поступил в третий класс, за год с небольшим экстерном сдал на отлично все экзамены и получил отличный аттестат о среднем образовании.

  Еще за два года он лихо махнул Местную Естественную Академию.

  Еще через год он с блеском защитил докторскую диссертацию по теме: "Путаные Пустоты".

  Согласно его теоретическим выкладкам, тот самый Пустой Мир, который мы все привыкли считать зеркальным отражением нашего Полного Мира, на деле является Полным, тот же наш Мир, про который мы думали, будто он Полный – именно он–то как раз оказывался зеркальным и, значит, Пустым.

  Понятное дело, научный мир разволновался не на шутку: еще бы, такое открытие!

  От него никто не скрывал, что он новый Коперник с карьерой Эйнштейна и зарплатой Билла Гейтса – по меньшей мере.

  И, вдруг…

  Вот ирония, вот загадка, вот насмешка Судьбы и Судьба – пируэт с разворотом!..

49.

Про Иннокентия и Аленушку.

  ...Однажды, в студеную зимнюю пору, себе на беду Иннокентий увидел Аленушку – красивую, статную, медноволосую, зеленоглазую и пухлогубую.

  На момент их знакомства Алена как раз пребывала на последнем месяце беременности.

  Их никто не знакомил, случилось само: она, одна–одинешенька стояла на обжигающем ветру, посреди заснеженной улицы, у фонарного столба и билась головкой об столб.

  Иннокентий в ту пору шел мимо, по улице.

  Понятно, его (еще юного и неопытного!) до глубины души взволновало нестандартное поведение молодой женщины.

  Он тут же, невольно и с болью, отметил про себя, что бедняжка одна на морозе, без шубы, без шапки, босая, с распущенными волосами, и слезы у нее из глаз ручьем, и сами глаза перемазаны тушью.

 Он просто не мог пройти мимо (и не прошел!) и только спросил, чем он ей может помочь, если  может.

   – Женитесь на мне! –  в отчаянии, заломив руки, воскликнула Алёнушка.

  Ну, он и женился!

  От столба они прямиком отправились в загс, а оттуда уже – помчались тотчас в роддом, потому что ее уже мучили схватки.

  В такси, пока ехали, женщина, истекая водами, призналась Иннокентию, без утайки, в том: что была несмышленой, и что достаточно сильно и страстно влюбилась в проезжего полковника, и что Илья – имя полковника! – подло ее соблазнил, после чего и оставил одну в интересном положении, и что жизнь без Ильи для нее потеряла резон!

   – Но теперь и отныне,  – ласково добавила она, успокоенно положив головку ему на грудь, у нее этот самый резон появился (тут она догадалась спросить Иннокентия, как его зовут!).

  Иннокентий, понятно, назвался, а она попросила не бросать ее одну с ребенком.

  …Забегая вперед, принципиально заметим, что Иннокентий Алену не бросал – но, напротив, это его однажды безжалостно вышвырнули с тринадцатого этажа, как нашкодившего кота!..

  Итак, через пару каких–то часов Алена благополучно разрешилась от бремени.

  Увидев младенца, она застонала: копия полковника!

  Иннокентий, как мог, ее утешал и сам плакал от чувств.

  Девочку назвали Софи (в честь его мамы!)...

  Семейная жизнь его поглотила – он даже забросил науку: скоренько устроился грузчиком в супермаркет, в колбасный отдел, где Аленушка работала младшей фасовщицей.

  Поутру, взявшись крепко за руки, чтобы не потеряться, они шли в супермаркет, а после работы, обнявшись, возвращались к своей обожаемой малютке Софи.

  Обычно, по вечерам, наигравшись, они купали ее в четыре руки в железном корыте и пели на два голоса русские народные песни.

  И долго потом еще, до рассвета, резались в "дурака", грызли орешки и наизусть цитировали одуряющие песни царя Соломона.

  Этот сладкий сон, именуемый жизнью, длился целых три года.

  Или, точнее – всего–то три года!

  Пока к ним однажды не постучался…

50.

В Москве, в то же время.

  …В ночи разносился тяжелый топот погони.

  Казалось, что он сотрясает элитное здание.

  Сверху на землю сыпались стекла и штукатурка.

  У черного джипа стояла Бабища с гусем.

  Из подъезда, хромая, выбежал Джордж.

  Затравленно озираясь, прихрамывая, он скоренько юркнул в маленький скверик, где и залез под ближайшую свежевыкрашенную скамейку.

  Он молча себе приказал не дышать, и не дышал.

  Разве что сердца предательский стук его выдавал...

  И тут прибежали двое бритоголовых в черных кожанках – Пэтро и Данила.

  Потоптавшись на месте, они побежали – один направо, другой налево.

    – Он там, идиоты! –  завизжала бабища.

   "Га–га–га!" – из кошелки сварливо прогакал гусь…

51.

  …Пока Пэтро и Данила безуспешно носились по скверу в поисках Джорджа, Сучье Вымя выпустила из кошелки на землю гуся и гуськом двинулась за ним следом.

  Гусь вперевалку, настороженно поковылял по аллее и вскоре уже остановился у ближайшей свежевыкрашенной скамейки и победительно загагакал.

   – Мадам, я бы вас попросил… –  вежливо попросил Джордж, выбираясь на свет.

  –  Ты еще будешь меня просить. –  ласково пообещала она.

  – От всего, что пахнет мужчиной, мадам, меня мутит и воротит! –  признался ей Джордж.

  – А – женщиной если? – с робкой надеждой поинтересовалась она.

  Джордж томно закрыл глаза и воскликнул:

  – О, зовущий, манящий и пьянящий дух женщины!

  – И также ядрёный! – расправляя грудь, добавила тетка.

  – Интересно,  – опомнился  Джордж,  – кстати, какого рода ваш гусь?

  – Хорошего! –  процедила сквозь зубы бабища.

  Последнее, что запомнил крупье – ее летящий сапог и осколки на небе от новой луны…

52 .

  …Бездыханного Джорджа бандиты закинули в джип.

  Его ноги безвольно свисали наружу.

  Опричник Пэтро хотел, было, их обломать, но потом передумал.

  Бабища лично уселась за руль.

  Джип, визжа тормозами, сокрылся в ночи…

53.

  …Из подъезда высотного элитного дома на улицу вышла Луиза с безвольно повисшим на ней подростком.

  На ней были модный плащ, зеленая газовая косынка, голубые очки, в руке она держала миниатюрный чемодан цвета бордо.

  – Тебя, кажись, Костиком кличут? – оглядываясь по сторонам, рассеянно поинтересовалась Луиза и смачно поцеловала подростка в разбитые губы.

  Тот аж вскрикнул от боли!

  – Да я же любя, дурачок! – засмеялась она, роняя бедного Нарцисса на каменные ступени (и опять оглянулась!).

  – Хочу в Венецию... – плаксиво признался несчастный подросток.

  – Вспоминай меня иногда по утрам и вечерам! – попросила она, и тоже со слезами, льня губами к его губам.

  И опять он вскрикнул от боли, а она – опять рассмеялась и, подхватив чемодан, с разбегу запрыгнула в пробегающий мимо синий троллейбус…

54.

  …Спустя время Луиза уже проходила тщательный таможенный досмотр в столичном аэропорту.

  Плешивый, безбровый, бесцветный, безрадостный, долговязый и тощий таможенник в ранге младшего офицера в двадцать четвертый раз бестолково потрошил ее маленький чемодан цвета бордо.

  Он, похоже, чего–то упорно искал.

  Он и сам не знал, чего он искал –  но искал!

  Уже и по радио объявили: "всё, наконец–то, заканчивается посадка на рейс Москва – Венеция!" – а он все не оставлял поиска.

  Наконец, Луиза, зевая, прижалась тыльной стороной своего правого бедра–  к тыльной же стороне левого бедра офицера.

   – Говорят, посадка заканчивается. –  как бы походя, заметила она.

  Офицер, на минуточку, сделался красным, как рак после варки.

  Не поднимая головы, он чего–то промямлил, типа: без нас не улетят.

  Понятно, он был не в себе: в кои–то веки женщина (и какая!) прижалась к нему, вдруг, бедром (и каким!)!

   – А разве вы тоже летите? –  как бы вскользь, поинтересовалась Луиза.

   – Вообще–то, я при исполнении. –  не поднимая стыдливых глаз, признался таможенник.

   – Жаль,  – разочарованно вздохнула Луиза, – а то я уже размечталась, как мы побалдеем в Венеции!

  Служитель таможни поднял на нее глаза цвета собачьей блевотины и недоверчиво переспросил: "мы?"

  – А ты, что ли, не рад, дурачок? – удивилась она.

  – Рад! – коротко доложил младший офицер, запирая таможню…

55.

  …Полет до Венеции проходил в разреженном пространстве, на высоте десять тысяч метров.

  Внизу, под самолетом проплывали стада кучерявых облаков.

  Моль, Дрянь и Изменник Родины, как ласково обозвала Луиза бывшего таможенника, крепко держал ее за руку.

  Он так ее, бедный, держал – как будто боялся ее потерять!

  Она же, перекрывая вопли моторов, орала ему на ухо всякие ласковые слова усыпляющего свойства.

  Офицер под сурдинку размяк и уснул.

  Тут–то она и достала с груди медальон в виде жабы из перламутра (подарок Отца!) и не громко скомандовала:

  – Фас!

  Жаба вмиг ожила и скоренько перескочила с Луизы на Моль и вонзила в него свой язык формы штопора для открывания пробок (откуда у жабы язык формы штопора –  точно загадка!).

  Удар пришелся точь–в–точь по сонной артерии.

  Моль с жизнью расстался –  даже не пикнул.

  Облизнувшись, Луиза жадно припала губами к артерии бедного таможенника…

­

56.

Про Луизу.

  …Юная и прелестная жена Джорджа родилась в 1321 году на Юге Франции, в местечке Памье, что по соседству с Тулузой.

  И по прошествии лет и столетий, Луиза любила вспоминать ни с чем не сравнимый покой и уют материнского чрева, и поистине ослепляющую резь в глазах при появлении на свет (между тем, в душном и мрачном каземате святой инквизиции света, по определению, быть не могло – так что правильнее говорить, что одна из величайших колдуний всех времен и  народов однажды явилась миру в слабом мерцании  фитилька, едва тлеющем в топленом сале зверски забитой свиньи!).

  И, конечно же, она никогда не забывала самых первых слов, которыми встретил ее этот наш мир: сожечь эту ведьму!

  …Возможно, впрямую сие к нашему повествованию и не относится, но года не проходило, чтобы Луиза в день своего рождения не навестила в аду обладателя того ледяного голоса, коим было произнесено: "сожечь эту ведьму!" – папу Иоанна ХХП, и самолично бы не подкинула дровишек в вечный костер, на котором тот жутко горел…

  Луизу растила грязная шлюха Мадлен, которой младенца подкинули на рассвете.

  После, под пыткой Мадлен признавалась:

  – Только я, значит, поутру отправилась с кринкой за молоком, и только я, значит, приотворила входную, скрипучую дверь, как сразу за пыльным порогом и обнаружила кроху!

  У нее у самой, с дикими воплями припоминала она, было сорок своих детей от сорока проходимцев (по любому, получалось, Луиза была сорок первым ребенком!).

  –  Но тогда поутру,  –  визжала старая шлюха, обутая в испанский сапожок, –  я подумала, мол, один черт, где сорок –  там сорок один!

  ...К слову, по тем временам, за одно упоминание черта полагался костер –  однако, сожжение Мадлен почему–то заменили жизнью.

  Сам папа Иоанн ХХП сформулировал приговор, дословно: "казнить еретичку медленным угасанием путем бездарного доживания!".

  Самые бывалые члены суда были шокированы изощренной жесткостью папиного решения.

  Все делали вид, будто забыли (но все–таки помнили!), что Мадлен, как никак, родила от него четырех близнецов –  Жужу и Лулу, Пипи и Кака.               

  Но, правда, то было за несколько лет до того, как дамский портной из Памье Берл Тарзан, по прозвищу Поц, стал самым грозным в истории папой Иоанном ХХП…

  Маленькая ведьма росла, уместно сказать,  в тесноте, но зато не в обиде. 

  Обижаться она не умела, а когда было надо –  сама обижала.

  В три года Луиза выглядела на восемнадцать, так что Мадлен со   спокойной душой  отвела ее на Панель.            

  Панель в Памье, в те еще времена, располагалась у старой мельницы дядюшки Ришелье (предка и прямого родственника того самого знаменитого Ришелье!).

  Это спустя пятьсот лет, то ли в 1798–м году или в 1801–м, свидетельства расходятся, особым решением бургомистра Мондю Панель передислоцировали вплотную к западной стене городской ратуши (поближе к окнам городского головы, откуда он лично наблюдал за процессом и сам же, по–тихому, чтобы далеко не ходить, подрабатывал сутенером!), а тогда, в преддверии Эпохи Возрождения, совпавшей с порой взросления и становления Луизы, у старой мельницы, по традиции, кучковались картежники, кидалы, карманники, мелкие аферисты, пропойцы и курильщики опиума, да потная, обглоданная вшами, солдатня, промышляющая войной.                          

  Понятно, им всем после ратных трудов хотелось чего–то еще – мягкого и податливого!

  И все мы желаем чего–то еще – вот что нас губит и украшает!..

  На Панели все знали Мадлен и Мадлен, естественно, знала всех вместе и каждого в отдельности.

  И вообще, она, стоит заметить, пользовалась тут непререкаемым авторитетом.

  Так что в смысле протекции Луиза могла не волноваться: начинала она не с нуля и все были хорошо осведомлены, чья она и откуда.

  Ей не пришлось бороться за место под солнцем –  оно ей, фактически, было обеспечено: место, клиентура, фирменный знак (сердечко, пронзенное множеством стрел, которым Мадлен одарила приемную дочь!).

  Родную свою биомамашу Кураж (выражаясь современным образом!)  Луиза, естественно, помнить не могла: несчастную женщину подло стащили за волосы с родильного одра и тут же сожгли на костре, под ликующее улюлюканье быдла.  

  Но с папашей зато она познакомилась позже, и там же, на той же Панели.

  Однажды, вскоре после полуночи, к ней подошел и представился…

57.

  …Впрочем, быть точным, прохожий и не представлялся, но грязно прошамкал беззубым, безгубым ртом:

   – Что ли, пройдемте, дочурка!

  От придурка несносно несло подземельем, помойкой, пороком и тихой тоской.

  В ответ Луиза его окатила взглядом, полным презрения, по ходу отметив, что он: не рослый, не ладный, не мощный, не стильный, не молодой и не старый, не добрый, не злой, бездарный, бесцветный – и  то есть, разобраться, вообще никакой!

  Первое чувство – обманчиво!

  Второе –  хотя и приближает нас к истине, но тоже не гарантирует!..

  То же самое можно сказать и – про третье, четвертое, пятое и шестое чувства (если, заметим, таковые существуют!). 

  При встречах с чертями – особенно…

  Луиза надменно зевнула и отвернулась.

    – Валите, папаша, а то позову сутенера. – спокойно процедила она сквозь зубы.

    – Возлюбленная дочь! –  послышался голос, чарующий слух, и на нее со спины с такой силой пахнуло вечной весной, что от запахов у юной   путаны защекотало в мозгу.

  Она в изумлении обернулась и увидела перед собой рослого, ладного, сильного, стильного, молодого и старого одновременно, яркого, милого во всех отношениях, и удивительного мужчину.

   – Ах, папаша! – испытав потрясение, успела воскликнуть маленькая ведьма и без сознания грохнулась лбом на Панель.

  Очнулась Луиза на льдине, в объятиях жуткой козлиной рожи (тут папаша уже не прикидывался и не фантазировал образы, но имел вид натуральный и отвратительный!).

  Заметив ее удивленный взгляд, Он объяснил, что у Него, как назло, не оказалось льда под рукой – приложить к шишке на лбу! –  вот Он и перенес ее в мгновение ока на Антарктиду.

  Над южным материком висела тихая полярная ночь, но на льдине было светло, как днем.

  В низком небе кричали чайки, тут и там деловито хлопотали пингвины, в дальней проруби резво плескались касатки.

  Башка у нее от ушиба раскалывалась пополам, но ей, тем  не менее, было весело и не страшно.

  Как ни странно, Луизу бодрило предчувствие, что первый, ученический этап ее нескончаемой жизни закончился и теперь открывался другой – еще Черт знает, какой!

   –  Ну, здравствуй! – ласково вымолвил Сатана (также известный еще под тысячью имен, типа: Дьявол, Антихрист, Князь Тьмы, Люцифер, Сет, Хаос, Левиафан, Тиамат, Плутон, Музунеу Майя, Пан, Ахриман, Хару, Сет, Змеюка Поганый, Сатанаил, Азазел, Самаэль, Велиал, Семьяза, Диад, Годес, Тифон – все перечислить жизни не хватит!).

  Не вполне понятно, как Черт заслужил свои прозвища – понятно, что заслужил!

  Зло изменчиво, сколько имен –  столько ликов!

  – Вот, в кои–то веки вспомнил про дочку! – тут же его упрекнула Луиза с обидой в голосе.

  – Кого–кого, а тебя Я никогда не забывал. – ласково теребя лукавые локоны ее золотистых волос, с улыбкой признался Плутон.

   – Я даже не знаю, как мне Тебя называть! – воскликнула ведьма.

   – Как хочешь зови, только в печь не сажай. –  отшутился Змеюка Поганый.

   – Ах, папаша! –  тут же забыв про обиды, с чувством прокричала Луиза и покрепче прильнула к пышущей жаром отцовской груди.

  Ей было легко и покойно, голова уже не болела и даже огромная шишка на лбу рассосалась и спала.

   –  Все–таки мы, черти, бесконечно сентиментальны! – не смог не признать Вельзевул.

  Спустя мгновение, они благополучно перенеслись в Венецию, на просторную площадь Сан–Марко, где в лучах заходящего солнца покормили отборным овсом голубей и, мило обнявшись, как нежно  влюбленные, случайно забрели поужинать в харчевню старого Хряка, знаменитую своими рагу из недобитых ворон, отварными кротами и маринованными лягушками.

  Нет нужды говорить, что Хаос принял вид дворянина, а Луиза прикинулась аристократкой.

  Поглядеть на нее в ту минуту – вполне могло показаться, будто она от рождения только и делала, что ела с фарфора, пила из хрустальных бокалов, спала на перине, играла на арфе да в куклы.

  Там же, за трапезой Дьявол поведал маленькой ведьме свою, в общем–то, поразмыслить, невеселую историю…

58.

В общем-то, невеселая история.

   – ...А началось все с того… – наконец, приступил Азазел к своей исповеди.

   – Да знаю. – легкомысленно перебила Его Луиза, аппетитно обсасывая воронью лапку. – В начале Бог сотворил небо и землю, земля же была безвидна и пуста, и тьма нависала над бездною, и Дух Божий носился над водою.

   –  Откуда все эти сведения? – удивился Князь Тьмы.

   – С Панели, от попика.– смешливо покаялась дочь, обнажив стройный ряд жемчужных зубов.

   – Он при этом присутствовал, он не сказал? –  нахмурился Левиафан.

   – Он сказал, так написано, черт его знает! – опять засмеялась Луиза.

  Ахриман, вдруг, устало сомкнул пустые глазницы и тяжело помолчал.

  – Я с твоим попиком разберусь. –  хмуро пообещал Он.

  – Он мне задолжал десять франков! –  тут же настучала на попика Луиза.

  Люцифер звонко щелкнул двумя кастаньетами, и в ту же секунду на стол к ним подали саксонскую супницу с кипящим пойлом, кишащим змеюками с острова Бали, и отчаянно среди них барахтающимся вышеупомянутым служителем церкви.

   – Еще один Лаокоон к нашему столу! –  саркастически усмехнулся Гермес Психопомп, с брезгливым видом протирая салфеткой столовое серебро.

    –  Пусть вернет десять франков! –  склочно потребовала Луиза.

    –  Верни! –  приказал Мазду.

   –  Я очень бедный! – пробулькал священнослужитель из дымящихся недр злокачественной жижи.

   – Налицо лжесвидетельство, похоть, разврат, мздоимство, обман! – мрачно констатировал Повелитель Зла.

  –  Импотенция! –  также присовокупила ведьма.

  Змеи густо опутали бедного попика.

  У него на лице отразилось страдание.

  Священнослужитель горчил – должно быть, грешил!..

  Над Сан–Марко взошла золотая луна, во дворцах зажгли свечи, с моря пахнуло прохладой и стало легче дышать.

  Покуда Луиза приканчивала десерт (безупречную копию шоколадной Венеции – с церквами, дворцами, каналами, текущими птичьим молоком!), Дракон безмятежно ковырялся грязной самодельной зубочисткой в щербатых, прогнивших, подернутых тиной и плесенью, зубах.

  – Признаюсь, – приступил, наконец, к своему невеселому повествованию Повелитель Зла, – что я был рожден не от прилива нежности и любви, и не от гордой гармонии, и даже, представь, не в результате взрыва похоти.

  – Интересно, а как же еще? – удивилась Луиза, обаятельно поморгав глазенками (цвета болотной трясины весенней поры, где-то в самом начале апреля, в четверг!).

  – А вот как ... –  вздохнул Сатана и поведал ей всё!

 Он, действительно, ей рассказал всё как было на самом деле, в хронологической последовательности, ничего особенно не придумывая, с соблюдением стиля, не жалея эпитетов, почти не злоупотребляя крепкими словечками, не сгущая событий,  но и  не преуменьшая их значения.

  Сатанинская повесть изобиловала событиями и подтекстом, и длилась лет триста или пятьсот.

  Над Сан–Марко менялись времена года и погодные условия – шли косые дожди, выли влажные ветры, горели холодные луны и ярко светило солнце.

  Реки времени, утекающего в небытие, показались Луизе мгновением – так ее захватила родительская сага.

  Нет нужды говорить, что во всей этой нескончаемой семейной сваре между Дядей и Отцом она всем сердцем была целиком на стороне Отца: какой–то там еще Бог пребывал далеко, а папаша – пускай жутковатый, сидел возле нее, понятный и близкий, униженный и оскорбленный.

  – Я в своем сердце надеюсь, что ты на моей стороне? –  сощурив пустые глазницы, ласково поинтересовался Сатана (Он как будто читал ее мысли!).

  – О чем разговор! – возмутилась Луиза.

  Люцифер ухмыльнулся и легонько пошлепал ее по хорошенькой пухлой мордашке, которая от Его шлепков сделалась еще краше.

– Признаюсь, Я с детства лелеял, чтобы ты, плоть от Моего Духа, была на Моей стороне! – произнес Он внушающим тоном и, как бы шутя, ненароком продемонстрировал ей огромные, сверкающие белизной, горы великолепных клыков.

  – Понимаю...– на минуточку скукожившись, пробормотала маленькая ведьма...

59.

  ...И ни черта–то Луизе понятно не было!

  Для нее "плоть – от Духа"(!)звучало, примерно, как: поросенок – от визга(!), а процесс оплодотворения высоким Духом косной Материи, о котором ее проинформировал вечный папаша, напомнил ей дурацкие забавы памьенских пастухов, пытавшихся, на спор, скрестить злющего наваррского быка с добрейшей альбареллской ланью!

  Удивила Луизу и легкость, с которой Он бросил про пять миллиардов годочков (на слух прозвучало: не как пять миллиардов длиннющих лет, а – как жалкий пяток миллиардов годочков!).

  Что еще ее поразило: то, что родитель всё, или почти всё знал наперед...

  Сие означало, что существовал некий План, и что ведьма была в этот План вписана, как слово в строку.

  Но сие означало и то, что: всё, что было и будет – совсем не случайно, а даже нарочно!..

60.

  ...Но сейчас на Сан–Марко, в неге лучей заходящего солнца Луизе совсем не хотелось въезжать в Бесконечность: того гляди, въедешь – а как еще выедешь!

   – Короче, папаша, чего надо делать? – спросила она, лениво зевая и сладко потягиваясь.

   – Да смотаться в Москву! – молвил Князь Тьмы (как бы так, невзначай!).

   – В Москву?! – Возвращаясь в 14-й век, простонала Луиза. – Как в Москву (сама мысль о поездке в Москву в самый разгар татаро–монгольского ига – казалась нелепой!)?

   – Не дрейфь. – успокоил ее Мазду...

61.

  ...Как оказалось, папаша всего–то ее просил, как о великом одолжении, охмурить в Москве (образца 21-го века, по счастью, а не 14-го!) некоего крупье какого–то казино, по имени Джордж Капутикян, и добыть из–под него яйцо.

  Луиза, понятно, кивнула (еще мало чего понимая тогда – она уже понимала что папаша зря не попросит!).

  "Тоже мне работенка, – разочарованно подумала она, – охмурять старого армянина!"

   – Ну, заметано, что ли? – ласково поинтересовался Сатана.

   – Что ли, заметано! – вздохнув, без особого энтузиазма промямлила Луиза (семейная жизнь вызывала у ведьмы смешанное чувство отвращения и тоски!)…

62.

  …Царские звезды над вечной Венецией поблекли!

  …– Я буду тебя дожидаться – во–он там! – Люцифер простер длань и неопределенно пошевелил изуродованными солями пальцами. – В общем, там…– повторил Он лениво, – у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, за колченогим столом, у фонтана.

  Автоматом Луиза попыталась отыскать взглядом аркаду с таверной, с фонтаном.

   – Пока не ищи, де Билл еще не родился! – устало усмехнулся Тифон.

  Занималась заря.

  Гугукали голуби.

  Летучая рыба безнаказанно резвилась в канавах.

  Кричали чайки.

  Квакали лягушки.

   – Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, то станет всем! – угрожающе, как бы про себя, пробормотал Велиал.

    – Зачем? – улыбнулась наивно Луиза.

    – Затем! –  без улыбки ответил Князь Тьмы.

  Папашин революцьонный настрой показался ей странным: она ничего не хотела менять – ни в себе, ни вокруг.

  Но признаться в сомнениях не отважилась.

  – Многого лучше не понимать! – авторитетно заметил Бес (опять он читал ее мысли!). – А то, вдруг, такое поймешь!..

  Заключительное напутствие Пана ведьма выучила наизусть, как стихи, и повторяла, как молитву, по утрам, проснувшись, и вечером, перед сном (при том она всегда вспоминала доброе лицо Злого Отца и его неглупую мудрость: "многого, дочка, лучше не понимать!")…

63.

  …И вот, спустя семьсот лет после той знаменательной встречи в Памье, Отец–Сатана самолично встречал ведьму–дочь со змеиным яйцом на груди, в приморском аэропорту Тревизо (а не у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, как обещал, за колченогим столом!) – так Ему не терпелось поскорее получить то, за чем Он ее посылал…

64.

В Китае…

  …Иннокентий, пригнувшись, под натиском встречного песчаного ветра, упорно преодолевал страшную пустыню Гоби.

  Уши, глаза, ноздри и рот залепил песок, каждый шаг ему доставался ценой невероятных усилий – но, однако, он шел и шел, преодолевая трудности.

  Была, впрочем, минута, когда он не выдержал и заглянул в образок.

  "Папаня, держись!" – попросила дочурка (тонкий ее голосок потонул в вое ветра!).

  "Чтоб ты пропал!" – простонала Аленушка (и ее крик затерялся в зыбучих песках!).

  Иннокентий вернул образок на грудь и продолжил путь…

64.

Про Иннокентия.

  …Итак, сладкий сон, именуемый жизнью с Аленушкой, длился для Иннокентия целых три года.

  Или, точнее – всего–то три года!

  По истечении этого срока, на грубый стук он открыл дверь генерал– лейтенанту МВД (тот, понятно, стучал – потому что звонок не работал!).

  Наконец , Иннокентий столкнулся лицом с этим рылом со взором горящим, с милицейским свистком во рту, с шестью орденами героя на кителе, во всю грудь и цветком–незабудкой в ежовых руках.

  Наконец, он увидел воочию человека, кинувшего несчастную Алёнушку на ветру, у столба, посреди заснеженной улицы.

  Наконец, он подумал, представится возможность сказать человеку в лицо – как тот был неправ!

   – Любимый! – надрывно, из–за спины Иннокентия, вдруг, проголосила Аленушка.

   – Я! – тонким и мерзким фальцетом откликнулся генерал–лейтенант.

  Только увидев, с какой радостью его Аленушка виснет на этом чудовище – наш герой моментально лишился сознания (но, впрочем, он видел, как они через него перешагнули, и потом еще слышал сквозь дрему, как они между собой ворковали!).

  – О, мой генерал! – лепетала Аленка.

  На что генерал отвечал:

  – Т очно так!

  – Без тебя мне не жить! – признавалась она.

  – Ну, что ж, не живи! – соглашался военный.

  Малютку Софи, между тем, удивило, что мама целует не папу, а также – что маму целует не папа!

                            В три года каких–то вещей – не понять!..

  – Ты хорошая девочка! – плакал ребенок над Иннокентием (бывало, он брал ее на руки и называл хорошей девочкой!). 

  – Оставь его, Соня, вот твой отец! –злобно шипела ей мать с генеральской груди.

  – Папаня – хорошая девочка! – Упрямо настаивала кроха, ползая вокруг Иннокентия.

  Алена со злости покрылась коростой: с одной стороны, орать на ребенка считалось не педагогичным, но с другой – ей в эту минуту было не до педагогики!

   – Вот твой папуля! – мычала она сладострастно, целуя пришельца взасос.

   – Папаня – папуля! – упрямилась девочка, тыкая пальчиком в Иннокентия.

  И тут генерал расстегнул ремень на штанах галифе.

 – Твою как бы мать. – медленно произнес он, мучительно подбирая правильные слова.

   – Полковник! – робко пролепетала Аленушка, раздираемая противоречивыми чувствами матери и женщины.

   – Я вам не полковник! – не на шутку возмутился генерал, хватая Иннокентия и выкидывая, как ненужную вещь, за окно – с тринадцатого этажа!

   –  Гляди, в другой раз не балуй! – ласково пригрозил великан.

   – Уж не буду, пожалуй! – от сердца пообещала Аленушка...

66.

В Китае.

  …Восток занимался новой зарей.

  Иннокентий дремал, полулежа на высоченном раскидистом дереве в самых дебрях китайских джунглей.

  Клетка с говорящей птицей висела поблизости же, на суку.

  Сам пернатый философ, нахохлившись, мрачно бурчал:

   – Недо–сыпаем, недо–едаем, недо–чувствуем, недо–хотим – и, в результате, недо–живем (до чего именно они недо–живут – попугай, однако же, не уточнил!)!

  Иннокентий припомнил известное изречение Конфуция о том, что надо терпеть.

   – Кто–кто, а я лично не мог сказать такой глупости! – решительно отмежевался попугай.

   – То был другой Конфуций. – рассеянно заметил Иннокентий, доставая с груди заветный образок с изображением жены и дочери (в семитысячный  раз за семь лет разлуки!).

   – Ни хрена–то он в жизни не понимал, этот твой другой попугай! –  безапелляционно констатировала пичуга.

  Иннокентий спорить не стал – попугай и затих.

  – Возвращайся, папаня, поскорее! – попросила кроха.

  У Аленушки для него доброго слова не нашлось.

  – Вернусь! – тем не менее, пообещал наш герой...

67.

  ...Иннокентий неслышно спустился на землю.  

  У него из–под ног пулей выскочил заяц.

  Вдалеке ухнул филин.

  Аукнулась выпь.

  Где–то грифы кружили – между жизнью и смертью…

68.

В Москве…

  …Возвратившись в сознание, Джордж увидел бабищу в бикини и рядом гуся, плавающих в бассейне с переливающимся через края шампанским.

  На выгнутой шее породистой птицы красовалось невиданной конфигурации бриллиантовое ожерелье, стоимостью в полтора–два, как минимум, миллиарда долларов.

  Прислушавшись, он разобрал слова песни, не раз слышанной им в холодных сибирских лагерях: "чому я не сокил, чому не летаю"?

  "В самом деле, чего я не сокол? –  без надрыва, спокойно подумал крупье. – Летал бы и гадил, и горя не знал!"

  От одной перспективы полета ему, на минуточку, сделалось хорошо.

  Он даже решил, по обыкновению, почесать затылок за левым ухом – как, вдруг, обнаружил, что прикован цепями к позорному столбу у кромки бассейна.

  По периметру гранитных берегов стояли четыре бритоголовых геракла в плавках, с автоматами наперевес.

  Крупье облизнул пересохшие губы и, с трудом ворочая непослушным языком, попросил воды.

  Один из шестерок, скалясь, зачерпнул шампанского – и с размаху плеснул крупье в лицо.

  Не теряя достоинства, Джордж вежливо выдавил из себя:

   – Сенкью… мерси… грациа… кятта ряхмат (большое спасибо – в пер. с англ., фр., итал. и тюрк.!).

  Не успела Сучье Вымя выйти из бассейна, как ей навстречу поспешили три стриженных под полубокс грациозных евнуха – на пуантах, в балетных пачках.

  Первый, вертлявый, накинул на Сучье Вымя халат из махры.

  Второй, вислоухий, поднес на подносе омаров (зажаренных в постном масле, с изюмом!).

  Третий, по кличке Оделия, вприсядку исполнил танец маленьких лебедей, после чего запрыгнул бабище на плечи и от души надавал ей по ушам (верное средство для улучшения слуха, которое эффективно использовалось еще в Древней Руси!).

   – Оделия, умри! – смачно крякнула бабища, тряхнув головой.

  Понятно, Оделия слетел с нее, подобно тополиному пуху – и замер в третьей позиции умирающего лебедя.

   – Тебе было сказано – помереть по–настоящему! – не на шутку возмутилась Сучье Вымя.

   – Это – как? – недопонял гигант.

   – А вот так! – скоренько растолковала бабища, вытаскивая, как заколку из волос, миниатюрный дамский пистолет, типа "Берета",  и стреляя в упор.

  Евнух молча с жизнью расстался!

  Она же, не глядя, небрежно спихнула его ногой в шампанское и тяжело и исподлобья поглядела на Джорджа.

   – Ну чо, пыдор, будешь колоться? – не без ехидства поинтересовалась старая ведьма.

   – Не счесть алмазов  в каменных пещерах! – по–прежнему, с трудом ворочая языком, фальшиво и трогательно затянул крупье.

   – Не счесть жемчужин в море полуденном! – блаженно улыбаясь, подхватила бабища.  

   – Далекой Индии чудес… – преодолевая головокружение, продолжил Джордж, как, вдруг, содрогнулся от страшного удара пуантом в живот.

   – Да ты пой, не стыдись! – разрешила бабища, по диагонали растягивая рот в кошмарной улыбке.

   – Соло без оркестра, боюсь, не получится… – кривясь от боли, выдавил из себя Джордж.

   – Щас, будет! – ласково щурясь, великодушно пообещала бабища и тут же из тени явился опричник Пэтро (в белом фраке, с манишкой цвета малины!)  и виртуозно накинул на Джорджа оцинкованное помойное ведро, и вдохновенно постучал по нему тонкой, похожей на хлыст, дирижерской палочкой.

  Понятно, под пыткой бедный крупье задергался, застонал, замычал, заревел – и лишился сознания.

  Из того же ведра Пэтро, скучая, окатил обмякшего пленника шампанским из бассейна.

  Открыв глаза, Джордж с изумлением обнаружил в шезлонге, напротив, невиданных размеров свиноматку.

   – Прямо Рубенс какой–то! – слабо пробормотал он, собственно, не скрывая  испуга и восхищения.

   –  Кустодиев, мля! – возмутилось чудовище.

   – Пусть будет Кустодиев. – не стал полемизировать Джордж (но про себя подумал: "а все–таки Рубенс!").

   – Ну, пыдор, колись! – опять предложила бабища (как бы она ни маскировалась, Джордж ее узнал!).

   – Плохо слышу... – жадно слизывая с губ кислые капли шампанского, прохныкал наш герой.

  –  Плохо слышит! – за ним, слово в слово, старательно повторило рыло.

   – О чем вы, мамаша! – искренно взмолился крупье (хотя он, по правде, догадывался, о чем она!).

   –Объясни ему, Пэтя! – кивнуло опричнику рыло и вульгарно высморкалось на пол.

   Пэтро, отдать ему должное, что говорится, с закрытыми глазами заправил острие анодированной проволоки с флажочками в правое джорджево ухо – и аккуратно же оное вытащил из левого, после чего, покрепче ухватившись за оба конца металлической жилы, с усердием принялся за чистку его слуховых рецепторов – слева направо  и справа налево.

  Из невидимых глазу щелей в стенах грянула украинская  плясовая и бабища, небрежно смахнув с плеч халат, пустилась в гопак.

   – Я прекрасно вас слышу, я все вам скажу! – признался, в голос, крупье.

   – Вот так все клянетесь, а после обманываете! – лихо тряся телесами, с упреком воскликнула Сучье Вымя.

   –  Не обману! – возопил наш герой, вознося глаза небу.

  Внезапно он вспомнил Иерусалим…

69.

Про Джорджа – еще…

  …Покуда шейх, брызжа слюной, грозился спалить всех армян старого Иерусалима, Джордж своим ходом достиг порта в Яффо и сел на  парусный корабль, плывущий в Армению, через Ленинград (город неписанной красоты, белых ночей, черной зависти, цареубийц, жадных старушек, философов с топорами  и трех революций!).

  Но, поскольку прямой водной трассы от Ленинграда в Армению не оказалось, его по–хорошему попросили оставить парусник и спуститься на пирс, мокрый от брызг Балтийского моря.

  Но там его, вдруг, оковали цепями и, как миленького, пехом, в колодках, отправили подальше на Север, в Сыктывкар, в концентрационные лагеря для сбежавших из Иерусалима…

70.

  …Тут, безусловно, читатель третьего тысячелетия нуждается в некоторых пояснениях по поводу второго.

  Дело в том, что в ту зимнюю пору, когда наш герой приплыл в Ленинград, там правил Народ.

  Человека еще проведешь – но Народ!..

71.

  …Совсем не вдаваясь в подробности лагерных лет (тема другого румана!), все же заметим, что каторжный труд способен согнуть, кого хочешь!

  Тем более – на лесоповалах, в алмазных копях и золотых приисках, без солнца и витаминов.

  Джордж, мы помним, сходил с корабля чистым агнцем: с взором наивным, румянцем на детских щеках и едва приметным пушком над верхней губой.

  За четыре неполных года неволи лик херувима превратился в маску сатира: истаял, как не был, иерусалимский загар, поредели каштановые пряди волос,  безжалостная цинга повыела зубы, глаза загноились, нос раздуло от насморков и простуд, губы потрескались, задубела атласная некогда кожа, грязно–бурая с проседью борода стелилась по полу (наступая на нее, по неосторожности, он сам себе доставлял боль!), голос охрип и руки – огрубели.

  Впору воскликнуть: злым роком нашего юного героя занесло на край света!..

72.

  …Но, впрочем, с точки зрения осознания бытия, эти двадцать пять каторжных лет (меньшего срока тогда не давали!) не были для нашего героя пустой тратой времени (это, разумеется, если мы, вдруг, сойдемся во мнении, что наше бытие нуждается в осознании!).

  Например, наш герой впитал в себя, как губка, могучий русский язык в диапазоне: от Пушкина – до Брежнева (Пушкина впитывал с особым удовольствием!);  научился себя излагать без акцента (с акцентом бы точно не выжил!);  много чего познал из российской истории (хотя, не все понял!);  проникся искренней симпатией к русской душе за ее высоту, глубину, широту, удаль, отвагу, беспечность, ранимость, детскость и особость.

  И еще, что он понял:

  что жизнь есть такая, какая она есть!

  и что другой такой точно – не будет!

  и что нужно держаться двумя руками за то, что имеешь!

  и что пустое – роптать  и бежать…

73.

  …Все тем же вонючим ведром Пэтро в тринадцатый раз зачерпнул шампанского из бассейна и с холодной усмешкой плеснул им Джорджу в лицо.

  Несчастный пленник задохнулся и закашлялся, но, придя в себя, снова увидел ненавистных бабищу с гусем и тоскливо подумал, что он уже их где – то видел.

  Оба – и тетка, и гусь – неожиданно увеличились до невероятных размеров!

  Никогда прежде ( даже за годы работы в жюри ежедневного московского всемирного конкурса красоты: "А, ну–ка, покажи!"), он не встречал таких мощных щек, столь упитанной  шеи, подобного бюста и столь бесподобного живота.

  Гусь – тот вообще выглядел инопланетно и завораживал.

   – Говори! – наконец, разрешила бабища с недоброй ухмылкой.

   – О чем говорить! – искренне посетовал Джордж (и он не лукавил: со всех точек зрения его нынешнее положение казалось безвыходным!).

   – Небось, знаешь, о чем! – подмигнула старуха.

  И тут, как в бреду, он ощутил на себе чей–то пристальный взгляд (с укоризной, со дна бассейна!).

  "Гляди, не колись!"  – предупредил черный Ваня.

  И пока наш герой соображал, каким это образом тот оказался на дне резервуара (в то время, когда его застрелили в казино!), Иван преспокойно вышел сухим из шампанского и чуть не вплотную приблизился к нему – так что Джордж с ужасом ощутил на себе его ледяное прикосновение.

   – Ты же мне обещал! – напомнил ему черный человек (судя по тому, что ни Сучье Вымя, ни гусь, ни охрана, ни евнухи не выказывали признаков беспокойства, мертвец был невидим!).

   – Всякому терпению однажды приходит конец! – честно и без обиняков признался крупье.

   – Бог терпел – и ты потерпи! – недолго подумав, посоветовал Ваня.

   – Но во имя чего? – искренне удивился Джордж.

   – А во имя всего! – не заставил себя ждать ответ…

74.

  …"Во имя всего!" прозвучало для Джорджа убедительно и неоспоримо.

  К примеру, если бы черный человек стал взывать к его совести и угрожать адскими муками – Джордж еще бы подумал, стоит ли напрягаться и выбирать между пытками сейчас и потом (что еще будет потом!); однако ему конкретно предлагалось потерпеть во имя всего! – и это ему прибавляло стойкости и сил.

  Как всякий рожденный в Иерусалиме, Джордж глубоко внутри себя верил, что мы существуем не просто так, но благодаря Кому–то и во имя чего– то.

  Тем не менее, оставалось недоумение: во имя – все–таки – чего?

  Тертый–перетертый калач Джордж, навидавшийся всякого на своем веку, неожиданно восхитился исчерпывающим ответом на конкретно поставленный вопрос.

  "Во имя всего!" – прозвучало легко и призывно, свежо и оригинально, просто и универсально.

  "Во имя всего!" – будило фантазию, избавляло от страха, освобождало от сомнений.

  Кто знает, засомневался он, может, оно того стоит – чтобы потерпеть ради всего (пусть смутного и неясного, но зато вмещающего в себя всё!)…

75.

  ... – Хорошо,– наконец, согласился Джордж, – я попытаюсь чего–то придумать.

   –Уж ты попытайся! – устало усмехнулся черный человек…

76.

И еще про Джорджа…

  …Джорджа в тюрьме очень скоро приметил безрукий бандит Моисей Ильич Розенкранц–Гильденстерн, по кличке Моше.

  Розенкранц–Гильденстерн был потомственным взломщиком сейфов: по отцовской линии он восходил к знаменитому в добрые старые времена роду медвежатников Розенкранцев, по материнской – к почтенному клану карточных шулеров Гильденстернов (тут стоит заметить, что он почти одинаково гордился своей родословной с обеих сторон!).

  На Моше тяжким грузом висело целых пять ограблений века (хотя, как он сам говорил, ухмыляясь,  их было намного больше!).

  И вот, однажды, под вечер, в очереди за кашей, при свете тюремной коптилки, едва освещавшей их лица, Моше познакомился с Джорджем (на лесистую тундру упал звездный дождь, который и спровоцировал бурелом, разбивший электроопоры – так что света в тюремной столовой, по факту, быть не могло!).

  Тогда–то Моше, не склонный к сюрреализму, и углядел в ирреальном свете коптилки, как Джордж, получив в миску каши, не пачкая миски, эту самую кашу метнул прямо в рот.

  У него на глазах, с изумлением отмечал Моше, Джордж этот свой трюк повторил тридцать раз!

  По счастью для Джорджа, никто из жулья этих фокусов с кашей не обнаружил (заметим, что каши на всех не хватало!).

  Повар Понты чуть ума не лишился: он, вроде, кидал в миску кашу – а получалось, что, как не кидал, ибо на коротком отрезке пути от половника к миске она фантастическим образом исчезала.

  И точно, Понты убил бы мальчишку половником, если бы не Моше…

77.

  …Тут самое время заметить: тюремное бытие (как любое другое, если разобраться!) – не мед и не сахар!

  На зоне, известно, никто не живет, а все существуют; там жизнь не имеет цены и там выживает сильнейший; неудачник там громко плачет и проклинает судьбу; и там существительное человек даже не часть речи – но всего лишь частичка вечного вопроса: зачем?..

  Кличку Моше Моисей Ильич приобрел в безнадежно далекой юности, после своего знаменитого побега из элитного лагеря №6, когда он целых сорок дней без еды и питья кругами водил по тайге шестьсот тысяч жуликов.

  Тем эпопея, однако, и закончилась: он их привел обратно, за что они ему оборвали обе руки.

  Но профессии он не оставил –  напротив, еще и прославился.

  Не было сейфа, которого бы он не отпер зубами, или замка – чтобы он не разгрыз.

 В уголовном миру слагались легенды о его фантастически–дерзких ночных ограблениях (он обычно работал ночами, а днем отсыпался!).

  От предков Моше унаследовал принцип – на дело ходить в одиночку!

  Не ошибемся, сказав, таким образом, что, со струями сладкого родительского молока, будущему медвежатнику с младенчества впоили горчащее правдой убеждение, что люди все портят (в чем Гильденстерн-Розенкранц на протяжении жизни убеждался не раз, не два, не три, не четыре, и не пять!).

  Не всегда Моисей мог без рук унести содержимое сейфов – но принципу не изменял!..

78.

  …Как только Моше разглядел дарование Джорджа – так и наколол у него на груди ржавым гвоздем: пирсона нон грата (наших не трожь! – в пер. с латин!), и также, самолично проследил, чтобы юношу в бане отмыли, подстригли под полубокс и одели по последней лагерной моде (как и в любом другом параллельном пространстве, за колючим забором бесперебойно работали бани, кафе, рестораны, кофейни, чефирьни, казино и, естественно, ипподром!), а также, в присутствии двенадцати уголовных авторитетов, торжественно объявил о немедленном  усыновлении сироты (Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн всех людей жалел, как сирот!).

  Вот так, нежданно–негаданно и приоткрылась нашему герою потайная дверь в жизнь, полную незабываемых взлетов и запоминающихся падений…

79.

  … –  Где яйцо? – повторила вопрос Сучье Вымя.

   – Яйцо в сундуке, – как в бреду, путано пробормотал Джордж,  – сундук на верхушке дерева, дерево – на вершине кудыкиной горы, а кудыкина гора – она…

   – Где? – подхватила Бабища.

   – Отправилась к Магомету! – печально усмехнулся Джордж.

  Сучье Вымя взяла гуся на руки и смачно его поцеловала в замшелую головку.

   – Ой, што сейчас будет! – мрачно пообещала она.

  "Ой, что сейчас будет!" – только представил крупье (действительно, события принимали опасный оборот!).

   – Ой, што сейчас произойдет! – повторила старуха (сама, на минуточку, холодея при мысли, что она натворит!).

   – Я так хочу жить... – неожиданно тихо и искренно признался Джордж. – Чего–то еще совершить…  – добавил он с грустью. – Чего–то осознать…

  Первой зашлась в гомерическом хохоте бабища и, вскорости, к ней присоединились четыре геракла и два евнуха (третий погиб!).

  В припадке веселья они катались по полу и рвали на себе одежды.

  От их дикого хохота пенилось шампанское и звонко лопались под потолком цветные гирлянды неоновых ламп.

  Джордж,  между тем, решительно не понимал, почему и над кем эти люди смеялись: неужели над ним?..

  "По–настоящему смеется тот, кто смеется последний". – вспомнил наш герой, заметив, притаившегося в щели пола, китайца…

80.

И еще про Джорджа.

  …Как когда–то Вергилий пытливого Данта – так и наш многоопытный Моисей не поленился провести своего юного друга по всем кругам лагерного ада.

  Однако, в отличие от Дантовых пешеходов, они не спускались кругами вниз, но восходили к, маячившему вдалеке, свету вольной жизни.

  Известно, любой мало–мальски себя уважающий жулик – страстный игрок.

  Моисей Ильич Розенкранц–Гильденстерн, с позволения сказать, был игроком  по натуре – в квадрате, кубе, и, что говорится, кубическом квадрате!

  Отсутствие рук у него с лихвой компенсировалось азартностью натуры (она–то в итоге его погубила!).

  В ту же ночь под небом Сибири, за колючей оградой, в старинном бараке времен татаро–монгольского ига, наш юный герой жестоко и бескомпромиссно сразился в "очко" (не путать возвышенную игру с прозаическим  унитазом!) с местными уголовными корифеями.

  ...Замечание вскользь и по ходу: не стоит даже пытаться сравнить уголовного корифея с не уголовным: это почти то же самое, что сравнивать космический корабль с бумажным голубем!..

  Итак, глухой ночью на нарах, при тусклом мерцании масляного фитилька, в присутствии тринадцати тысяч свидетелей, Джордж одержал феерическую победу в своей битве при Ватерлоо!

  Как водится, проигравшие стали плакать и канючить, и даже, было, вознамерились мальчишку прибить – да безрукий Моше не позволил, сорвав с Джорджа робу и обнажив заветные латинские слова: пирсона нон грата!

  В ту же ночь воровская молва разнесла по тайге весть о маленьком вундеркинде, и еще до рассвета в барак ворвались дюжие охранники с немецкими сторожевыми овчарками на поводках…

81.

  …К восходу дневного светила охрана продула все деньги, в придачу с ружьями, шинелями, злющими овчарками, портянками и нижним бельем (типа ХБ – то есть, хлопка с бумагой!).

  Вскоре же и с тем же поражающим эффектом наш юный герой разгромил  и начальника зоны, полковника Полугнедых.

  После Полугнедых Джордж лихо переиграл генерала ракетных войск таежного дислоцирования: тот в два приема продул две межконтинентальных ракеты лазерного наведения с ядерными боеголовками, направленными на Бангладеш.

  Безрукий Моше их, не медля, загнал по дешевке в Тунис (он не знал, что Тунис - как раз в ту пору! - воевал с Бангладеш!).

  Тунис тут же сдуру разнес Бангладеш.

  Понятно, что сразу случился международный скандал, который, конечно, замяли, но не до конца: неприятный осадок остался!

  Генерала судил выездной трибунал.

  Он хотел застрелиться – да вышла осечка; короче, бежал в одном нижнем белье от позора, где–то долго плутал и сгинул, в конечном итоге!

  Моше же, всем миром сначала решили повесить на первом столбе, но потом передумали и повесили на втором.

  И Джорджа хотели повесить, потом пожалели (по тем временам, когда вешали всех без разбору – акт неслыханного гуманизма!).

  А дальше случилось – то, что случилось…

82.

В Китае, вблизи от России.

  …Вечерело!

  Иннокентий в хламиде, с посохом и попугаем Конфуцием в клетке неторопливо прогуливался по ярко освещенным улицам приамурского китайского городка Фак Юй, названного так в честь знаменитого поэта, философа и змеелова Фак-Юя.

  Как любой другой город, и этот жил своей жизнью: реклама слепила глаза, шуршали покрышками и повизгивали тормозами разноцветные авто, визгливые глашатаи истошно зазывали посетить баню по–китайски, ресторан по–китайски, на худой конец, публичный дом по–китайски.

  Иннокентий невольно замедлил ход возле пылающего яркими огнями шикарного казино и с детским любопытством стал разглядывать новехонький "Мерседес" на пьедестале.

  Машина призывно мигала прохожим тройными фарами и с китайским акцентом бибикала известную русскую народную песню: "Тройка с бубенцами" (сказывалась близость китайского местечка к границам бескрайней Сибири!).

  Зеркальные пуленепробиваемые двери казино то и дело бесшумно разъезжались, пропуская  сюда и туда хамоватых полутрезвых мужчин и нагловатых полупьяных женщин.

  Два жирных китайца, ряженых в средневековые одежды,  под мандаринов, почтительно и с достоинством кланялись входящим.

   – Что наша жизнь? – задумчиво, вдруг (но, возможно, не вдруг!), вопросил, обращаясь ко всем, попугай и сам же ответил. – Игра!

   Один мандарин (с зеленой серьгой в красном носу!) немедленно погрозил пернатому болтуну грязным пальцем. 

  Другой мандарин (с красной серьгой в зеленом носу!) хищно щелкнул зубами и до отвратительного наглядно изобразил, как порвет птице клюв.

   – Да кто ты такой? – разозлилась пичуга. – Да кто вообще вы такие? – прокричала она, возбужденно подпрыгивая и воинственно пуша перья.

   – А ты кто такой? – не ожидали и растерялись китайцы (тут еще стал собираться народ!).

   – Вы, что ли, ослепли? – натурально возмутился попугай.

   – Мы не ослепли! – ответили мандарины, угрожающе нависая над Иннокентием.

   –  А ну, приготовиться к драке! – воинственным фальцетом скомандовал Конфуций,  в то время, как его спутник униженно пал перед мандаринами ниц и примирительно забормотал что-то, типа: "братство, свобода, любовь и терпение"...

83.

  …Всего на минуточку притормозим стремительный бег нашей истории, которая, подобно горной реке, вольнолюбиво низвергается с отвесных скал жестокой реальности в безбрежное море осознания, и уподобимся солнцу, которое неспешно восходит (а не выпрыгивает!) на Востоке и также неторопливо закатывается (а не проваливается!) на Западе.

  Важно понять, что отнюдь не угрозы двух глупых китайцев понудили униженно пасть ниц лучшего в мире воина и аскета!

  Со слов все того же Конфуция, Ю (Иннокентию, то есть!), практически, не было равных в рукопашном поединке!

  Он в совершенстве владел всем арсеналом приемов ведения ближнего и дальнего боя, умел, когда нужно, становиться невидимым и перемещаться в пространстве со скоростью звука или света и, при желании, мог, в одиночку, спокойно противостоять эскадрону кавалеристов, пехотному полку, танковой дивизии, а также передовым войскам стратегического назначения!

  Но в том и заключался парадокс, что он ни под каким видом не желал никому противостоять!

  Забегая вперед и невольно предупреждая многие невероятные приключения нашего героя, можно сказать, без преувеличения, что на этой земле не рождалось существа, более сопереживающего чужой боли.

  Иннокентий в полном смысле испытывал немыслимые физические муки при виде страдания детей или стариков, женщин или мужчин.

  Он всей душой стремился избежать насилия – что, собственно, и было единственной причиной, по которой он отказывался драться!

  Насилием насилие не победить, полагал Иннокентий, и уж лучше подставить обидчику щеки…

  В том–то, по нашей догадке, и состояло величие нашего героя, что он всех своих прошлых, злейших и будущих, потенциальных обидчиков разом простил.

  Но в том–то и ребус: как, будучи сильным – но, будучи слабым! – еще и уцелеть в этом мире?..

84.

  …У бульварной тумбы с красочной рекламой жареных в касторовом масле тараканов, Иннокентий живо заинтересовался уличным кидалой, виртуозно манипулирующим игральной костью и тремя пластиковыми стаканчиками.

   – Познай самого себя! – вдохновенно и афористично, гнилым ртом выкрикивал шпанского вида оборванец со слезящимися на морозе глазами.

  Несмотря ни на что, он широко улыбался – благодаря чему выглядел не старым, и не молодым.

  С носа, губ, бровей и ушей у него, как сосульки, свисали железные серьги.

  Проворно тасуя стодолларовые купюры, он щедро делился с зеваками добытыми истинами, типа: "глупый – не умный!", "богатый – не бедный!", "смелый – не трус!", "кто успел – тот и съел!"…

  Время от времени находились смельчаки, что пытали удачу – и, разумеется, проигрывали.

  Кто не проигрывал сразу – тот проигрывал позже, и все равно проигрывал!

  Сама по себе игра мало занимала Иннокентия – он любил наблюдать  людей за игрой.

  "Вообще, в людях что–то есть!" – считал наш герой, инстинктивно, впрочем, не углубляясь в суть этого прелюбопытного размышления.

   – А я лысый, по–твоему, Ю? – донеслось из–под тряпки.

  Иннокентий поспешно стянул с клетки платок и немедленно приоткрыл плетеную дверцу – меньше всего он желал ущемить чью–либо свободу, хотя бы и птичью!

   – Эх, поиграем, наконец, как люди! – воскликнул Конфуций, радостно затрепетав разноцветными крылышками.

  Иннокентий невольно подумал, что и не догадывался о дремлющих в птице человечьих страстях.

   – Ловите миг удачи, пусть неудачник плачет! – проникновенно процитировал оборванец первое правило любого российского кидалы.

   – Эх, где наша ни пропадала! – встряхнулся Конфуций, по–хозяйски располагаясь на плече своего верного спутника.

   – Нам нечем играть. – тихо, дабы не быть услышанным, прошептал Иннокентий.

   – Не бывает такого в природе, чтобы не было ничего! – громко и во всеуслышание возмутился попугай, провокационно постучав клювом по медальону. – Природа – не мы, она пустоты не выносит!

  Иннокентий молчал.

  Он не знал, что и думать: с одной стороны, он еще никогда, никому и ни в чем не отказывал, но с другой – говорящая птица потребовала от него единственно дорогого, что у него вообще имелось!

   – Я знавал эти игры, когда ты еще не родился! – бахвалилась птица прямо в ухо Иннокентию.

  Он открыл медальон и с грустью поглядел на родных и любимых: малютка Софи, как всегда, ему улыбалась, жена, как обычно, глядела из–под нахмуренных бровей.

   – Играй, будь что будет! – выкрикнул Конфуций, отвлекая Иннокентия от сомнений.

   – Трус не играет в хоккей! – кстати, подметил кидала.

  Но только наш герой расстался с медальоном – как ему, вдруг, послышался голос дочурки:

   – Не проиграй меня, папаня! – жалобно попросила она.

  – Нами уже играешь! – цедила сквозь зубы Аленушка.

  Тут уже Иннокентию определенно сделалось не до игры: неразборчиво что–то пробормотав, он выхватил медальон из трясущихся рук кидалы и бегом устремился прочь от страшного, иссушающего душу и разум, искушения.

  – Пусть неудачник плачет! – донеслось, когда он сворачивал за угол…

85.

В Москве.

  …На покрасневших от крови водах (шампанского!) элитного бассейна никчемно покачивались изрешеченные пулеметным огнем туши бабищи, по прозвищу Сучье Вымя, и ее многочисленных клевретов.

  Похоже, в живых сохр